Музыканты играли негромко, но достаточно, чтобы разговоры казались мягче, чем были. По стенам ходил золотой свет. Женщины блистали камнями, мужчины — осанкой и обманчивой расслабленностью людей, привыкших оценивать цену друг друга ещё до первого поклона.
Когда Алина вошла, зал не замолчал совсем.
Но почти.
Этого “почти” хватило, чтобы ей стало ясно: да, её ждали. Не как хозяйку вечера — как зрелище. Как нечто, что сейчас споткнётся, скажет невпопад, растеряется, выдаст провинциальную неловкость, бывшую истерику или новую безумную самоуверенность.
Прекрасно.
Пусть ждут.
Рейнар стоял у дальнего конца зала, у камина, рядом с группой мужчин из северного круга. Тёмный, высокий, слишком спокойный на фоне всей этой позолоченной стаи. Он заметил её сразу.
И не улыбнулся.
Но взгляд его задержался на ней чуть дольше, чем требовал простой учёт присутствующих.
Очень плохо, что Алина это почувствовала почти кожей.
Хельма Равенскар, стоявшая возле двух дам в белом и лавандовом, тоже повернула голову. На её лице появилась вежливая, почти мёртвая улыбка хозяйки, которая заранее уверена: вечер принадлежит ей.
— Леди Вэрн, — произнесла она так, чтобы услышали рядом стоящие. — Как отрадно, что вы всё же нашли в себе силы присоединиться. Мы боялись, что после… ваших забот о низших дворах вы слишком устанете для общества.
Всё.
Первый удар.
Не в лоб. По касательной. Так, чтобы зал услышал: жена генерала теперь носится по прачкам и детям вместо того, чтобы знать своё место.
Алина подошла ближе.
Не быстро. Не медленно. Ровно так, как надо идти женщине, у которой всё под контролем, даже если она впервые видит половину лиц вокруг.
— Вы удивительно добры, госпожа Хельма, — сказала она. — Но, к счастью, люди из низших дворов не заразны. После них вполне можно находиться среди знати.
Одна из дам в лавандовом резко кашлянула в веер.
Хельма не моргнула.
— Разумеется. Просто не всякая леди сочла бы подобные занятия уместными.
— Не всякая, — согласилась Алина. — Только та, которая умеет отличать приличия от пользы.
Вот теперь несколько человек всё-таки отвернулись, пряча усмешки.
Хорошо.
Хельма перевела взгляд на её платье.
— Очень… сдержанно, — заметила она. — Я полагала, вы выберете что-то более нарядное.
Алина легко коснулась воротника.
— Я тоже. Но потом вспомнила, что сегодня здесь будут люди с глазами, а не только с драгоценностями.
Это услышали и по соседству.
Тонкий смех прошёл по кругу, тут же заглушенный веерами и бокалами.
Хельма медленно склонила голову.
— Вы быстро учитесь, миледи.
— В вашем доме иначе не выжить.
А вот это прозвучало уже не только для Хельмы.
Зал услышал.
И, что важнее, Рейнар тоже.
Алина почувствовала это, не глядя: в дальнем конце комнаты что-то в напряжении воздуха изменилось. Стало тише. Тяжелее.
Селина Арден появилась справа, словно выросла из света и музыки.
На ней было тёмно-винное платье, на шее — другой медальон, не тот, что находили в коробе. Или тот же, но на новой цепочке — теперь Алина уже не была уверена. Слишком красивое лицо, слишком холодные глаза. Та же плавная, уверенная поступь женщины, знающей, что на неё всё равно будут смотреть.
— Леди Вэрн, — сказала Селина, останавливаясь достаточно близко. — Вы сегодня, как вижу, решили удивлять.
— Только тех, кто сам слишком любит ждать чужого падения.
— Осторожнее. — Селина улыбнулась так, что веер в её пальцах не дрогнул ни на волос. — Иногда люди падают просто потому, что слишком высоко подняли голову.
Алина подняла взгляд к её лицу.
— А иногда — потому что рядом слишком много тех, кто подставляет подножки и уверяет, будто это судьба.
Между ними повисла та особая тишина, которую женщины слышат лучше мужчин.
Хельма сделала вид, что её это не касается.
Потрясающе.
Алина уже собиралась отвернуться, когда почувствовала справа знакомое присутствие.
Рейнар.
Он подошёл неслышно, но зал отреагировал раньше неё. Люди чуть раздались, как расходится вода перед носом корабля. Его тень легла на графитовый шёлк её платья. Тепло его тела — слишком близко. Слишком ясно.
— Леди Арден, — произнёс он ровно. — Я надеюсь, вы ещё не успели утомить мою жену.
Ни тепла. Ни грубости.
И именно это было важнее всего.
Мою жену.
Сказано при всех.
Селина не вздрогнула. Но веер в её пальцах закрылся чуть быстрее, чем нужно.
— Я всего лишь приветствовала её, — ответила она.
— Тогда довольно, — отозвался Рейнар.
Опять.
Не Аделаиде.
Не Хельме.
Селине.
Очень хорошо.
Очень опасно, как тепло от этих слов пошло по коже. Совершенно не к месту. Совершенно не вовремя.
— Милорд, — мягко сказала одна из дам в лавандовом, явно желая разрядить воздух. — Мы как раз спорили, будут ли танцы.
— Будут, — ответил Рейнар, не глядя на неё.
Потом повернулся к Алине:
— Вы остаётесь у стены или рискнёте вынести общество ещё четверть часа?
— Не льстите себе, милорд. Я уже вынесла куда более тяжёлые вещи.
Уголок его рта дрогнул.
Совсем чуть-чуть.
И зал, конечно, это заметил.
Хуже всего в публичных сценах то, что ты всегда думаешь, будто контролируешь лицо. До тех пор, пока не понимаешь: нет, чужие глаза уже увидели достаточно.
Он отвёл её к столу с напитками.
Не поддерживая за локоть.
Не как больную.
Рядом, но так, что всем было ясно: её не выводят из неловкости, а вводят в круг.
И это, вероятно, бесило Хельму сильнее, чем всё сказанное ранее.
— Вы смотрите так, будто ищете выход, — тихо заметил Рейнар, когда они остановились у края зала.
— Я смотрю так, будто ищу, кого тут первым стошнит от собственного высокомерия.
— Можете начать с половины гостей.
— Удобно. Тогда точно не ошибусь.
Он взял для неё бокал воды — только воды, и это не укрылось от Алины. Поставил рядом, не касаясь.
— Вы готовились, — заметила она.
— Я учусь.
— Удивительно поздно.
— Удивительно, как быстро вы начали ждать от меня большего.
Вот так.
Точно.
Опасно.
Алина взяла бокал, лишь бы занять руки.
— Я ничего от вас не жду.
— Лжёте.
И прежде чем она успела ответить, музыка внезапно сбилась.
Не замолчала — оборвалась неровно, как дыхание у раненого.
У дальней колонны, среди группы дам, кто-то тихо вскрикнул. Потом — громче.
Толпа дрогнула.
Рейнар обернулся первым. Алина — за ним.
Женщина в серебристом платье, высокая, ещё недавно державшая бокал и улыбавшаяся кому-то через плечо, вдруг качнулась. Лицо её стало белым, как воск. Одна рука судорожно вцепилась в горло, другая — в ближайшую колонну. Бокал упал. Стекло разлетелось по полу.
Она попыталась вдохнуть.
Не смогла.
Алина увидела это мгновенно.
Не обморок.
Не каприз.
Спазм. Удушье. И слишком быстрый отёк в лице.
— Разойдитесь! — резко сказала она, уже двигаясь вперёд.
Но знать, разумеется, сначала не разошлась.
Сначала ахнула.
Потом зашепталась.
Потом кто-то позвал лекаря.
Освина в зале не было. Какая удача. Или какая предусмотрительность Хельмы — убрать его подальше до удобного момента.
Женщина уже оседала.
Алина опустилась рядом на колени прямо на каменный пол.
Графитовый шёлк? Прекрасно. Потом отстирают. Если нет — сожгут к чёрту.
— Что она ела? — резко спросила Алина у ближайшей дамы.
Та моргнула, не понимая.
— Я… я не…
— Бокал, сладкое, орехи, рыба — что?
— Пирожное… с ореховой крошкой, кажется…
Вот и всё.
Или не всё — но достаточно.
Женщина судорожно хватала воздух. Губы уже начали наливаться нехорошей синевой. Пульс на шее бешеный. Глаза в ужасе.
— Как её зовут? — спросила Алина, поднимая подбородок пациентки и развязывая ей слишком тугой ворот.
