Шеф с системой. Синдикат (СИ) - "Afael"
Вот тут Лукерья не удержалась — мазнула пальцем по краю лохани, прихватила крошку сырого теста на язык и подняла брови.
— В самый раз. Это ж как ты меру-то берёшь, ни разу не попробовавши?
— Рука помнит. Я, тётка Лукерья, соль раньше глаза чую. Опыт у меня большой.
— Гляди-ка, — сказала она в пространство, потому что в избу уже набились две соседки и ребятня. — Мужик — а с тестом как с дитём. У меня свёкор покойный так снопы вязал, любо-дорого. А этот с тестом. А ну, мелкота, брысь от печи, не застите!
— Печь протопилась? — спросил Тимка.
— А то. Я с темна топлю.
Печь у Лукерьи была добрая, большая, с ровным жаром. Тимка выгреб угли, подмёл под мокрым помелом, кинул на пробу щепоть муки — мука зазолотилась и не сгорела. То, что надо.
Хлебы он сажал осторожно — три больших круглых хлеба, надрезанных поверху крестом. Изба к этому времени была полна. Соседки уже сидели вдоль стен, ребятня на полатях, в дверях топтался Лёнька-охранник, посланный Гурьяном «глянуть, чего там», да так и застрявший.
— А крест на кой? — спросила соседка.
— Дорогу показываю. Не надрежешь — хлеб себе бок порвёт, где сам захочет. А так — растёт, куда велено.
— Ишь. Хлебом командует.
Заслонка встала на место, и потянулось ожидание.
Ждать Тимка умел, а изба не умела: соседки извелись, хозяйка дважды порывалась глянуть одним глазком и дважды была остановлена. А потом из-за заслонки поплыл запах, и в избе стало тихо.
Запах был хлебный — и не хлебный. В нём ощущалась и тонкая, весёлая кислинка, от которой рот наполнялся слюной раньше, чем голова понимала, что происходит. В нём было что-то от южного солнца, которого тут никто не видел, — но узнали все.
— Господи, — тихо сказала соседка Матрёна. — Это чем же это?..
— Хлебом, Матрёна, — так же тихо ответила Лукерья Пахомовна. — Хлебом. Я такого и на свадьбах не нюхала.
Когда Тимка вынул тёмно-золотые хлебы, с треснувшим по кресту верхом, — изба выдохнула. Он сбрызнул корки водой, накрыл рушником и объявил страшное:
— Час не трогать. Остыть должен.
— Час⁈ — ахнула хозяйка, хотя прекрасно знала, что свежий хлеб отстояться должен. — Да я ж помру!
Час Замошье не выдержало — выдержало полчаса. Потом хозяйка взбунтовалась, и Тимка сдался. Отрезал горбушку, потом ломоть, потом ещё, потому что рук тянулось много.
Он смотрел, как они едят.
Лукерья Пахомовна откусила, замерла и села на лавку, где стояла. Матрёна понюхала ломоть, откусила с краешку и заулыбалась. Ребятня смолотила свои куски молча, с той скоростью, от которой у Тимки заныла старая рана на душе. Лёнька у двери жевал, и счастливо улыбался, явно вспоминая что-то своё.
— Из моей муки, — сказала хозяйка, глядя на ломоть. — Из моей же муки. Я её всю жизнь пеку — у меня кирпич, а у него вон чего. Как же это, парень?
— Мука у тебя хорошая. Ей помочь только надо: закваска, вода, руки, время. Хлеб не из одной муки состоит.
— Помочь… — Лукерья Пахомовна покачала головой и вдруг глянула на него остро, по-бабьи проницательно. — А второй-то хлеб кому? Два пёк, на стол один пустил, второй в рушник завернул. Я видала.
Тимка поднялся из-за стола.
— А вторым я пойду извиняться, тётка Лукерья.
И взял с лавки тёплый, завёрнутый в чистый рушник хлеб.
До мельницы Тимку провожало пол-Замошья.
Шли, правда, не с ним — шли поодаль, по своим внезапным делам. Ребятня не притворялась вовсе — бежала следом открыто и на подходе к мельнице рассыпалась по плетням, занимая места. Замошье желало продолжения вчерашнего театра, и Замошье его получит — только не такое, как ждёт.
Тимка шёл с хлебом на руках и репетировал про себя.
Выходило плохо. Слова были какие-то не его: «погорячился», «не серчай»… Он их бросил. Как выйдет, так и скажет. Сашка вон никогда не репетирует… Ну так на то он и Сашка.
Дедов двор был пуст. Ставень на окне так и стоял закрытый со вчерашнего, но из трубы шёл дым и у крыльца, на колоде, лежал топор, которого вчера не было. Дед был дома и на ногах.
Тимка поднялся на крыльцо и постучал.
Тишина. Только за дверью, в глубине избы, что-то стукнуло и затихло — нарочито затихло, всем своим молчанием сообщая: нет никого, и не было, и не будет.
— Дед. Это я, Тимофей. Который вчерашний.
Тишина стала плотнее.
— Дед, я знаю, что ты там. У тебя печка топится.
За дверью помолчали, а потом сказали:
— Уйди. Сказано было.
— Уйду. — Тимка переступил, поудобнее перехватывая хлеб. — Я на два слова, и оба короткие. Первое — прости. Я тебе вчера наговорил лишнего. Про мельницу твою — что мёртвая, что отпетая… Это неправда. Ты её десять лет живой держишь. Я такого не видал никогда. Я это… не разглядел сгоряча, а наговорил. Прости, короче.
Тишина за дверью изменилась. Ничем не выдала себя — а изменилась. Дед явно слушал.
— А второе слово такое. Я тебе хлеба принёс. Сам пёк, утром, у старосты. Не подлизаться — не думай. Просто я извиняться с пустыми руками не приучен, у нас на Слободке это последнее дело. Я его тут оставлю, на приступке. Хочешь — ешь, хочешь — курам скроши, хлеб не обидится. И я не обижусь.
Он положил свёрток на приступок у двери.
— Всё. Слова кончились. — Тимка спустился с крыльца и уже снизу, обернувшись, добавил: — Я на мельницу пошёл, дед. Работать надо, у меня время горит. Ты приходи, когда решишь. Снасть я твою беречь буду, слово даю.
Дверь не открылась. Дед не вышел, не крикнул вслед, не громыхнул ничем, — но и «уйди» второго не было, и Тимка решил считать это добрым знаком.
Он пошёл через двор к мельнице, и Замошье на плетнях провожало его взглядами, в которых читалось лёгкое разочарование, потому что второго развлечения не случилось. Зато у самой мельницы обнаружился Гурьян с Осипом и Лёнькой — при телеге, при сундуке. Гурьян стоял, задрав голову, и разглядывал мельницу с видом человека, которому сказали охранять неведому зверушку.
— Ну что, — сказал Гурьян. — Помирились?
— Пока нет. Но хлеб взял… возьмёт. — Тимка стянул с телеги рогожу, под которой ехал инструмент. — Мужики, подсобите. Сундук — под навес надо перенести, чертежи мне сюда, и верёвку с саженью. Обмерять будем.
— Мы, вообще-то, охрана, — заметил Осип без особой, впрочем, надежды.
— Вот и охраняйте сундук. По дороге до навеса.
Лёнька заржал. Гурьян хмыкнул в бороду, поплевал на ладони и взялся за сундук первым.
А Тимка толкнул мощную мельничную дверь на кованых петлях, и вошёл в полутьму, где пахло старым деревом, мучной пылью и водой из-под запруды.
— Ну, здравствуй, что ли. Показывай, какая ты у деда.
Внутри мельница оказалась больше, чем снаружи.
Свет падал из двух окошек под кровлей, косыми столбами, и в столбах плавала вечная мучная пыль — даже теперь, через десять лет, мельница не выдохлась до конца. Посередине, на мощном рубленом станке, сидели жернова под деревянным кожухом. Над ними — ковш засыпки. Сбоку — сходни к валу, за стеной возилась вода в пустом лотке. Всё было на месте. Стояло, как войско на смотру, — старое войско, из отставных, но выправку держали.
Тимка обошёл жернова кругом, снял кожух, посветил себе лучиной.
Камни были стёрты. Насечка выглажена до лысин, борозды сошли на нет — этими камнями молоть было можно, а хорошо молоть — нельзя, к сожалению. Тимка провёл по камню ладонью, и ладонь рассказала остальное. Всю насечку нужно делать заново, под новое производство. Вот первая работа и есть.
Он развернул на верстаке у окна сашкины листы, придавил углы гирьками — и пошло.
Сажень, верёвка, уголёк. Тимка мерил и записывал: высоту станка, ход ковша, где встанет бурат — вот тут, вдоль стены, под уклоном, чтоб самотёком с жерновов… нет, не выйдет самотёком, высоты не хватает, надо станок бурата ниже рубить или желоб городить… Он ползал по мельнице, лазил под сходни, свешивался к валу, чихал от пыли, спорил сам с собой вслух — и не сразу услышал, что дверь скрипнула.
Похожие книги на "Шеф с системой. Синдикат (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.