Сон Разума (СИ) - Француз Михаил

— И в чём «слабость»? — продолжил хмуриться я.

— В том, что теряю в этот момент своё собственное тело, — помрачнел Кащей. — Оно впадает в кому и не реагирует ни на что. И вернуться я в него не могу по собственному желанию.

— Только по желанию?

— Вообще никак, — вздохнул он.

— Совсем?

— Пока не будет убит тот, в кого воткнута «игла», — чуть подумав и посомневавшись, добавил Кащей. — Только после его смерти я могу вернуться в своё тело. Точно так же не могу создать новое или перенести куда-то своё сознание. Не могу Слиться со Стихией. Я прикован своим сознанием к тому телу, в голову которого вошла «игла».

— А извлечь «иглу»?

— Никак, — снова поморщился Кащей. — Она полностью растворяется в теле. Возвращает свою физическую форму только после смерти тела.

— Вот как… А твоё основное тело? — спросил я, в принципе, уже и так зная ответ.

— Уничтожено, — кивнул, подтверждая Кащей. — Катька лично постаралась. Проконтролировала и отрезала все пути отступления. Во владении Водой она, стоит признать, далеко меня обошла. Как чистый Водник, я ей не противник. Поймала, изолировала и уничтожила…

— Только об «игле» она не знала, — кивнул я.

— Да, — подтвердил он. — В результате, я провёл в заточении, внутри «иглы» ещё двести лет… пока тенег гюлиг Ямато не «догадался» её использовать на тебе… «достойного», видите ли, ждал! Тфу! — сплюнул бывший, да и нынешний Хан Кочу, недавно вернувший себе своё Наследие.

— Ну, его, пожалуй, можно понять, — заступился я за деда, впрочем, и сам не испытывая к тому теплых чувств. — Учитывая, что Катерина устроила на планете в шестнадцатом веке, чтобы тебя достать. Не удивительно, что он ждал её смерти.

— Только это его и оправдывает, — вздохнул Кащей. — Этого «гения»… Хотя, пожалуй, ты в чём-то прав. Ямато, после разгрома моей Школы в Африке, довольно долгое время был в бегах и его активно искали. Смог «отдышаться» он только тогда, когда добрался до родины — Японских островов. Во-первых: родина, а во-вторых: выковырнуть сильного Водника с маленького острова в океане — это ещё суметь надо. Даже Катька не посмела сунуться: понимала, что толку не будет — сбежит. Это в новой, только образованной пустыне Водника можно прищучить, перекрыв ему пути к отступлению, но не на острове. Сбежит — и лови его опять по всей планете. А тут: в одном, конкретном месте, под постоянным присмотром. А высунуться попробует…

— И, что будет? — хмыкнул я.

— А что было? В сороковых? — ответно хмыкнул Кащей. — Во время «Русско-Японской»? Император потребовал от него выполнения Вассального долга — участия в войне. Кобаяси вынужден был согласиться, иначе лишился бы и того слабого прикрытия, которое имел. И что? Месяца не провоевал, как по нему этой новой «ядрёной-бомбой» ударили! С первого раза не дошло — второй раз. Да и то: «гений» есть «гений», до Императора дошло быстрее — отозвал Кобаяси обратно, велел вернуться на свой остров и не высовываться, пока ему вообще всю страну не разнесли…

— То есть, погоди, — нахмурился я. — Ты считаешь, что это не по отцу тогда били, а по деду?

— Били — по ним обоим, а вот метились — точно в Ямато. Слишком идеально подобран способ воздействия: мгновенное испарение всего на огромной площади — ровнёхонько против Водника оружие. Катьке не повезло только, что Долгорукий рядом оказался оба раза, и оба раза своим Даром Ямато прикрыл. Двойной Долг Жизни заработал. Один Ямато оплатил: дочь Долгорукому в жёны отдал. Ещё один — остался.

— А тебе, получается, дед тоже Долг вернул? Вставив «иголку» в собственного внука?

— Получается, вернул, — пожал плечами Кащей. — Только, похоже, ещё сам этого не понял. Что поделаешь: гюлиг никогда умом не блистал. Да и сообразительностью не отличался…

* * *

Глава 21

* * *

Нет, всё-таки он не писатель! И не поэт. Даже графоманом его называть будет неправильно. Это я могу сказать теперь точно. Нет у него свойственного настоящим писателям размаха и полёта мысли. Точно так же, отсутствует и присущая всем графоманам болезненная тяга к написанию хоть чего-то, всё равно чего, главное, чтобы это прочёл хоть кто-то, хоть один единственный читатель, пусть даже и недобровольный: прочитал, оценил и высказал своё мнение (оставил комментарий).

Кстати, именно так я для себя и разделяю эти два понятия. По моему мнению, писатель — это тот, кто способен писать «в стол». То есть, он создаёт новый мир, новые ситуации, какие-то, возможно, отдельные сцены для себя. Для своего удовольствия. Просто, чтобы их создать. И, как только создаст, напишет, закончит, сразу охладевает к своему творению. Ему дальше уже не так и важно, что с ним будет — он своё удовольствие, кайф от акта творчества уже получил. И это для него есть высшая награда.

Графоман отличается от писателя тем, что «в стол» он писать не может. Ему непременно надо, чтобы его тексты читали и комментировали. Причём, ни содержимое текста, ни его качество графомана, в общем-то, не волнует — он готов подстраиваться под читателя легко и без внутреннего сопротивления. Плевать на целостность героя, плевать на логику создаваемого мира, плевать на сюжет, плевать на посыл и сверхзадачу — на всё плевать. Лишь бы читали. Повторюсь: можно даже недобровольно.

Однако, и у того, и другого имеется общая черта — остановиться они не могут. Графоман — из-за того, что это, вообще-то, психическое заболевание со свойственной всякому психическому заболеванию нездоровостью и болезненностью, причиняющими ему страдания в случае невозможности или недостаточности удовлетворения этой потребности. Писатель — из-за того, что творить новые миры — это кайфово. Радость творчества — это то, с чем, пожалуй, не способны сравниться ни удовольствие от употребления вкусной еды, ни даже удовольствие от рядового секса (рядового — так как, секс тоже может быть в некоторых случаях творчеством). Тот, кто однажды это чувство испытал, никогда уже его не забудет. Он будет искать его снова…

Понятно, что в чистом виде ни первое, ни второе почти никогда не встречается: любой писатель, хоть в какой-то, хоть в малой степени — графоман, а любой графоман — хоть немножечко, но писатель.

У Кащея не обнаружилось признаков ни первого, ни второго. И то, что он мне наговорил про свои «книги» и «стихи»… мягко говоря, истине соответствовало мало. Да — что-то он там, вися на стене, видимо, всё-таки, от скуки и тоски сочинял. И даже припомнить смог, но… это уровень восьмиклассника. Без души, без жара, без искры.

Стихи: деревянные и пустые. Читая их, не испытываешь совершенно ничего. К тому плюсом ещё и явное отсутствие понимания того, что вообще такое «стихи»: что есть ритм, какие они бывают, как их выдерживать, и зачем вообще этот ритм в стихотворении нужен. Из всего, что должно быть: только рифма и депрессивные сравнения.

Проза… Уболтал я всё-таки его восстановить по памяти десяток-другой страниц из его «романов». Почитал. И скажу честно: скучнее и пресней писанины очень давно не встречал. Даже норовящие всех и всё «шипперить» восьмиклассницы на «Фикбуке», строчащие богомерзкий «слэш», и то — строчат его интереснее, чем то, что изобразил Кащей.

Но, даже так, и ладно бы с этим! Лиха беда начало! Все мы не сразу «Великими» просыпались. Я свои первые работы до сих пор с некоторым содроганием открываю. Те самые, которые начинал писать ещё двадцать пять лет назад, как раз, где-то в нынешнем восьмом классе (охренеть, время летит!). Было бы желание, а научиться, перешагнуть типичные ошибки начинающих, развить и улучшить стиль можно. Только, вся проблема в том, что не было у Кащея такого желания. Подозреваю, что он и сказал-то про эти «романы» мне в первый раз больше «для красного словца», чтобы интеллигентнее и интеллектуальнее показаться, а я прилип, словно банный лист к жопе со своим: покажи да покажи, дай почитать, опубликуем…