Водяной 5 (СИ) - Паули Константин

Слово «винтаж» я произнёс с таким придыханием, будто речь шла о священных реликвиях дома Романовых.

Жанна Георгиевна чуть заметно улыбнулась.

— Бабушки?

— Да, бабе Шуре… То есть, Александре Георгиевне, — я нарочно ввернул вымышленной бабушке отчество такое же, как у своей собеседницы, чтобы попытаться вызвать эмпатию, — восемьдесят лет и в молодости у неё были часы. Нужно найти, если не такие же, то максимально похожие. Раз она вспоминала их столько лет, то для бабушки это важно!

Администратор кивнула, одобряя мои слова.

— А, Вы знаете, у меня, если подумать, молодой человек, завалялась где-то его визиточка… — она открыла ящик стола и немного в нём порылась. Скорее ради ритуала, чем из реальной необходимости, ведь было ясно, что расположение каждой скрепки она помнит наизусть.

Через секунду в мою руку лёг прямоугольник. Фон — розовый мрамор, буквы старинные, чёрного цвета.

— Сходите, молодой человек, в его магазинчик, быть может, порадуете бабушку. Одно только скажу, напольные часы требуют осторожности в перевозке.

— Я понял. Спасибо Вам большое, Вы очень помогли. Я пойду?

…

Дойдя до выхода из торгового центра, я написал Василисе эсэмэску, и она очень скоро спустилась.

Вид у неё был такой, словно она только что вышла от зубного: неприятно, долго, больно, да ещё и денег взяли.

— Я так и не дождалась. Там нарисовались ещё два клиента, которые стали выяснять друг с другом, чья жизненная ситуация хуже.

— И кто победил?

— Юрист, само собой. Содрал деньги с обоих. А у тебя как? Получилось что-то узнать? — спросила она.

— Раздобыл визитку и адрес магазина, — я протянул ей карточку.

Василиса тут же вбила название в поисковик. Адрес нашёлся быстро, но с неутешительной пометкой: интернет сообщал, что заведение «Закрыто до завтра».

— Ну и ладно, — резюмировал я. — Мост стоит без прикрытия с девяностых. Значит, ещё один денёк как-нибудь потерпит.

Глава 20

Маэстро

Утром мы позавтракали омлетом и вышли «в Петербург».

Название у города сложное, длинное, к тому же несколько раз менялось.

Допустим, жители Лос-Анжелеса используют сокращение, обозначая город, как LA, но я никогда не встречал людей, который бы называли Санкт-Петербург — СП.

Наш новый адрес был сравнительно близким к Большой Морской, поэтому мы пошли пешком, тем более что центральные районы Санкт-Петербурга очень способствовали пешим прогулкам.

У колонн Исаакия, мы всё так же встретили «Пушкина».

Сегодня он фотографировался с группой французов, весёлых, говорливых, довольных жизнью, несмотря на Питерскую, февральскую непогоду.

Один из них, пожилой с галстуком-бабочкой, отступил на шаг, оглядел ряженого с ног до головы и сказал спутникам:

— C’est incroyable! C’est une copie de notre Pierre Richard!

Я не был силён во французском и из всей фразы понял только, что они упоминают Пьера Ришара. Может быть, они думают, что прикинутый Пушкиным изображает актёра?

В любом случае наш Пушкин всё так же обаятельно улыбался, принимая сказанные комплименты. Он помахал нам рукой, и я ответил тем же.

Дойдя до Невы, мы посмотрели на разводной мост (сейчас он был сведён, пообещали себе сходить в Кунсткамеру, прошли по Английской набережной до Благовещенского моста и пошли в обратном от реки направлении, к памятнику Ушакову.

Пробравшись сквозь туристические толпы, мы нырнули в переулок Пирогова. Здесь, в районе Юсуповского дворца, было тихо, спокойно и сравнительно немноголюдно. Дома смотрели на нас строгими, выверенными фасадами — они ещё помнили Екатерину и, кажется, не слишком одобряли современные веяния.

— А тут довольно скромно, — заметил я, оглядываясь по сторонам.

— Городские стандарты, — отозвалась Василиса. — Здесь запрещены яркие вывески. Даже сетевым супермаркетам типа «Пятёрочки» и «Магнит» позволяют лишь скромно обозначить своё присутствие. Никаких ярких баннеров в половину дома Голицына.

Мы остановились у полуподвального входа. Над дверью висела неброская табличка из тёмного металла, на которой изящным шрифтом было написано: «Мусейон. Магазин искусств и ремёсел». Скромно, спокойно. Создавалось впечатление, что тот, кто придумывал эту табличку, не пытался завлечь к себе случайных посетителей. Он исходил из того, что те, кому действительно нужно, тот знает путь в этот магазин, а шумиха и реклама здесь ни к чему.

Мы открыли дверь, отчего мелодично звякнул металлический колокольчик.

Вошли, спустившись с нескольких ступенек в широкий светлый зал.

Стеклянные витрины, деревянные полки, статуэтки, подсвечники, три дюжины картин в тяжёлых рамах. Пахло как в музее.

За прилавком стояла женщина. Пожилая, солидная, с седыми волосами, убранными в пучок, и в тёмном платье, которое напоминало одеяния дам девятнадцатого века.

— Что угодно уважаемым… гостям нашего города? — голос у неё оказался неожиданным: глубокое, мягкое контральто, как у оперной дивы, решившей сменить сцену на тихий магазинчик.

— Вообще-то, я здесь жила какое-то время, — отозвалась Василиса. — Мы бы хотели увидеть Афанасия Никитича. Вопрос, скажем так… личного характера.

Женщина, судя по табличке на столе, звали её Агафьей Павловной, ничуть не смутилась нашей просьбе. Кто знает, что за личностью был Василиск, но никаких уточняющих вопросов задавать она не стала.

— Он будет через сорок минут. Если желаете подождать, могу угостить вас крепким чёрным кофе.

Она вышла из-за прилавка и проводила нас к столику у самого окна. Вид был на переулок, и через мутноватое, подёрнутое тонким налётом пыли стекло было видно, как по неровной брусчатке бесшумно бредут прохожие, каждый из которых был погружен в свои собственные мысли.

— Не волнуйтесь, — мягко проговорила Агафья Павловна, поправляя салфетку на столе. — Здесь вам будет уютно ждать.

Спустя несколько минут она принесла кофе — крепкий, чёрный, но при этом удивительно ароматный, без малейшей горечи.

Кофе был налит в чашки, которые, несмотря на свой советский стиль, выглядели воплощением изящества и вкуса. Это был тонкий фарфор с элегантной росписью по краю и ручками, к которым приятно было прикасаться.

Отдельного внимания заслуживала сахарница — настоящий антиквариат с крышечкой, на которой была изображена балерина. Рисунок был простым, без лишних деталей, но я поймал себя на мысли, что уже минуту не в силах отвести от него взгляд.

Всё вокруг было каким-то тонко выверенным, осмысленным и наполненным любовью к красоте.

Пожалуй, вот эта мысль «любовь к красоте» наиболее точно отображало и Агафью Павловну, и всё, на что падал наш взгляд, включая кусочек Питера за окном.

— Знаешь, Василиса. Не сказать, что у меня возникает желание тут жить. Ну, в Санкт-Петербурге. Но, определённо я понимаю людей, которые сюда переезжают, несмотря на непростой, суровый климат.

Василиса кивнула, лицо её стало грустным и задумчивым.

Я долго размышлял, как бы поаккуратнее расспросить её о прошлом, жизни в Питере. У нас, конечно, не принято лезть в чужую «прежнюю жизнь» — это негласное правило. Однако она сама то и дело его упоминает. Может, это и был тот самый женский намёк? Она ждёт, когда я проявлю интерес, а я сижу как болван и не решаюсь сделать первый шаг навстречу?

Тысячу лет живу на свете, а в некоторых вещах до сих пор ещё не разобрался.

И вот, я таки решился задать вопрос и уже открыл было рот, однако в этот момент звякнул колокольчик.

Мужчина, который вошёл, был именно таким, каким я себе представлял антиквара-василиска из центра Петербурга. Длинноватые волосы, не убранные в хвост, одухотворённое лицо, которое могло бы принадлежать поэту Серебряного века, короткая борода, стильное пальто и практичные ботинки.