Королева Тириэль бросила на младшего сына укоризненный взгляд – холодный, жёсткий, как удар хлыста.
– Элдрин, – сказала она, и голос был мелодичным, но властным. Каждое слово – приказ. – Веди себя прилично. Мы при дворе. За нами наблюдают.
Элдрин закатил глаза – театрально, нарочито. Но замолчал, делая ещё глоток вина. Усмешка осталась.
Оберон сел обратно, повернулся ко мне. Наклонился вперёд, локти на стол, пальцы сплетены.
– Прости за вчерашнее, – сказал он, и голос был тихим, искренним, полным сожаления. – Я вспылил. Повёл себя… грубо. Недостойно короля.
Он наклонился ближе, зелёные глаза смотрели прямо в мои – открыто, без масок.
– Я не монстр, Элли. Правда. – Пауза. – Просто… ты испугала меня. Отказом.
Королева Тириэль смотрела на сына, потом на меня. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала её оценивающий взгляд – холодный, расчётливый, взвешивающий.
– Я хочу показать тебе, что могу быть другим. – Оберон откинулся назад. – Добрым. Щедрым. Заботливым.
Он кивнул кому-то за моей спиной.
– Принесите.
Служанка появилась словно из ниоткуда – бесшумно, как призрак. Фейри в простом платье цвета мха, волосы убраны под платок. Лицо бесстрастное, глаза опущены.
Она поставила передо мной тарелку – осторожно, тихо. Фарфор коснулся полированного дерева почти без звука.
Я посмотрела вниз.
И сердце ёкнуло, пропустив удар.
Еда.
Человеческая еда.
Консервы.
Жестяные банки – закрытые, металл тусклый, с царапинами. На этикетках – блёклые буквы. Тушёнка. Консервированная кукуруза. Рисовый пудинг. И бутылка воды.
– Это из твоего мира, – сказал Оберон мягко, голос обволакивающий, как мёд. – Полностью безопасно. Я велел торговцу привезти именно консервы – они не портятся, их невозможно заколдовать. Металл защищает содержимое.
Он показал на тарелку широким жестом.
Потом протянул консервный нож – осторожно, держа только за деревянную ручку. Пальцы не касались металла. Положил на край стола, между нами.
Железо.
Я уставилась на него.
Железо жжёт фейри. Я знала это – видела, как Лис боялся. Соль и железо – оружие против них.
Но их мечи, доспехи… из чего тогда? Бронза? Серебро? Какой-то магический металл, не существующий в моём мире?
Мысль мелькнула и растворилась.
Оберон дал мне железный нож.
Доверие? Или высокомерие? "Смотри, даю тебе оружие, которое может ранить меня, потому что не боюсь тебя – слабую, сломленную смертную."
– Открывай и ешь. Пожалуйста. – Пауза, голос стал тише, заботливее. – Ты голодна. Я вижу. Не нужно страдать.
Я потянулась к ножу, но остановилась.
Вода. Сначала вода.
Взяла бутылку дрожащими руками. Открутила крышку – пластик хрустнул. Несмотря на жажду, что мучила, сводила горло, я не стала пить из горлышка.
Налила в пустой бокал – хрустальный, тонкий, стоящий перед тарелкой. Вода плеснулась, прозрачная, чистая.
Подняла бокал. Выпила медленно, с достоинством.
Не животное. Не зверь, набрасывающийся на еду.
Человек.
Потом поставила бокал, взяла нож.
По залу прокатился вздох – коллективный, тихий, но ощутимый.
Я подняла взгляд.
Придворные напряглись. Руки дрогнули к оружию – инстинктивно. Глаза расширились.
Стража у стен выпрямилась, руки легли на рукояти мечей.
Они… испугались?
Железо в руках смертной, сидящей в метре от короля.
Смешно.
Смертная девчонка, измученная, голодная, в чужом мире – и зал, полный древних, могущественных фейри, боится, что она сделает с ножом для консервов?
Абсурд.
Но страх был настоящим. Я видела его в глазах – в расширенных зрачках, в напряжённых лицах.
Железо – их слабость. Их страх. Их смерть.
А у меня в руке – оружие.
Оберон не шевелился. Сидел неподвижно, глядя на меня спокойно. Демонстративно расслабленно.
Но я заметила – заметила, как напряглись мышцы на шее. Как сжалась челюсть. Как пальцы чуть сильнее сжали подлокотник трона.
Он тоже боится.
Просто прячет лучше других.
Я опустила взгляд на нож в руке.
Могла бы. Прямо сейчас. Кинуть в него. Метнуть через стол. Попасть? Вряд ли. Но попытаться.
Но что потом? Стража разорвёт меня на части за секунду.
Бессмысленно.
Я развернула нож, подцепила край банки с тушёнкой. Начала открывать – медленно, по кругу, поддевая металл.
Напряжение в зале ослабло. Выдох облегчения – тихий, коллективный.
Крышка поддалась. Я сняла её, отложила на край тарелки.
Отпустила нож – положила рядом с тарелкой, подальше от себя.
Не оружие. Инструмент.
Взяла ложку – серебряную, тяжёлую, с вензелями.
Зачерпнула тушёнку.
Начала есть.
Королева Тириэль посмотрела на банку, потом на меня.
Брови приподнялись – едва заметно, всего на миллиметр. Выражение лица не изменилось, но я прочла в глазах… отвращение? Презрение? Любопытство?
Она наклонилась к Оберону, прошептала что-то – быстро, тихо, губы едва шевелились.
Я не расслышала всех слов, но прочла по губам часть: "Это? Публично?"
Оберон кивнул – коротко, уверенно.
Королева откинулась назад, лицо стало ещё более бесстрастным. Взяла свой бокал, сделала медленный глоток вина. Смотрела на меня поверх края – изучающе, холодно.
Элдрин откровенно рассматривал консервы с любопытством, как ребёнок рассматривает жука.
– Так вот что едят смертные в их мире? – Он наклонился ближе, ткнул пальцем в банку с тушёнкой – не касаясь, словно боялся испачкаться. – Выглядит… странно. Неестественно.
– Пахнет хуже, – пробормотал кто-то из приближённых за соседним столом. Голос брезгливый.
По залу прокатился шёпот – волна, расходящаяся кругами от главного стола к дальним.
– Что это?
– Человеческая еда, говорят…
– Боги, как можно это есть?
– Смотрите, в жестянках… как для животных…
– Бедная девочка, неужели у них нет ничего лучше?
Шёпот становился громче. Насмешки. Брезгливость. Любопытство. Жалость. Всё смешалось.
Придворные за другими столами вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть. Некоторые вставали, наклонялись. Кто-то указывал пальцем.
Они смотрели на меня, как в зоопарке смотрят на животное во время кормления.
Экзотика. Диковинка. Развлечение.
Унижение жгло щёки огнём. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать.
Оберон поднял руку – один жест, властный, короткий.
Зал мгновенно затих.
Шёпот оборвался, как отрезанный ножом. Все головы склонились, глаза опустились.
– Тихо, – приказал он, и голос был властным, жёстким, не терпящим возражений. – Наша гостья ест. Не мешайте.
Тишина стала абсолютной.
Королева Тириэль продолжала смотреть на меня – изучающе, оценивающе. Как учёный смотрит на эксперимент. Или как мастер смотрит на бракованное изделие, решая, можно ли его исправить или лучше выбросить.
Элдрин наклонился ближе к брату, прикрыл рот рукой, прошептал – но я услышала:
– Ты серьёзно? Даёшь ей эту дрянь публично? При матери? При всём дворе?
– Она не будет есть нашу еду, – ответил Оберон тихо, но я уловила слова. – Это единственный способ. Она умрёт от голода иначе.
Элдрин покачал головой, усмехаясь – но усмешка была без веселья.
– Ты одержим, брат. – Голос стал серьёзнее. – Полностью, безнадёжно одержим смертной девчонкой.
Оберон не ответил. Просто смотрел на меня выжидающе, терпеливо.
– Ешь, – повторил он мягко, голос как поглаживание. – Не обращай внимания на них. Здесь только ты и я. И еда, которую ты можешь съесть без страха.
Я посмотрела на консервы.
Потом на него.
Потом на королеву, которая смотрела с таким холодным, научным интересом.
На Элдрина, который усмехался, наблюдая, как смотрят на актёра в театре.
На сотни лиц в зале, ждущих, затаив дыхание.
Спектакль. Это спектакль для них.
Унижение для меня. Развлечение для них. Демонстрация власти для него.
