Двадцать два несчастья 7 (СИ) - Фонд А.

— Здравствуй, лекарь, — Карасев поднял руку в приветственном жесте и чуть обозначил полупоклон, а затем укоризненно добавил то, что повергло меня если не в смятение, то в смущение. — Долго же ты сюда шел, заблудшая душа.

Я решил проигнорировать такой странный наезд. Заблудшей душой меня еще никто не называл, ни в этой, ни в прошлой жизни. Хотя все когда-то бывает в первый раз. Вполне возможно, что это приветствие такое у всех хранителей священных мест.

— Но хорошо, что дошел, — добавил Карасев. — И хорошо, что не дал бабке Настасье Прохоровне помереть. Рано ей еще на тот свет.

Не зная, как реагировать на его осведомленность и синдром бога (разве ему решать, кому рано умирать, а кому нет?), я промолчал.

— Знаю я о твоих проблемах с санаторием, — медленно изрек он.

Причем, именно что изрек, а не сказал, и посмотрел на меня таким взглядом, от которого захотелось влезть на табуретку, опустить руки по швам и с выражением прочитать стих (утрирую, конечно, но довериться этому доброму человеку действительно захотелось, причем немедленно).

Я помотал головой, прогоняя наваждение. Да что такое⁈ Не выспался я, что ли? Нужно отдыхать больше.

— И что вы скажете? — в ответ спросил я. — Как, по вашему мнению, стоит ввязываться в борьбу? Или лучше поискать другие варианты? В других регионах.

— Духи говорят, что твое дело правое, — тихо молвил Карасев. — Делай то, что должен, и не бойся. Духи тебя поддержат. И все у тебя получится. Причем даже лучше, чем ты сам ожидаешь.

От такой информации я аж завис. Нет, я в Морках уже сталкивался с тем, что местные постоянно рассказывают о духах, навигатор не работает и посреди поселка неожиданно стоит буддистская ступа. Более того, мне прекрасно известно, что многие народы верят во всякие такие легенды. Но вот сейчас стоит передо мной взрослый, адекватный с виду, человек и на полном серьезе утверждает, что духи меня поддержат.

Я прищурился, разглядывая его, но никак прокомментировать не успел, потому что Карасев сказал:

— Не веришь мне, лекарь. Хотя сам уже два раза живешь. И почему это ты решил, что сам так можешь, а вот другие духи нет?

Он грустно усмехнулся и с укором качнул головой:

— Эх, люди, люди. Всегда вы всему стараетесь найти оправдание или объяснение…

Тут у меня на телефоне тренькнуло сообщение. Я взглянул — писал Караяннис:

«Здравствуй, Сергей. Возникла еще одна проблема. У тебя. Мне тут передали, что на тебя подано исковое заявление от Юмашевых. Тебя обвиняют в махинациях с акциями галереи искусств. Послушай, слишком много на тебе разных судебных дел. Это может сыграть против тебя в деле с завещанием Епиходова. Разберись с ними, причем срочно!»

Извинившись перед Карасевым, я напечатал ответ:

«Артур Давидович! Юмашевы — это Алиса Олеговна и ее блудливый муж Виталик. Я вам рассказывал о них. Можно я позвоню вам? Когда будет удобно?».

Ответ пришел сразу же:

«Я сам наберу тебя вечером. После десяти, не раньше».

В ответ я лайкнул его сообщение.

Затем поднял глаза на Карасева, а тот стоял и улыбался негромкой понимающей улыбкой. Заметив мое недоумение, сказал:

— Я тебе еще раз говорю, лекарь, все у тебя будет хорошо. И с санаторием, и с галереей этой. Бабу нужно держать в узде. Любую бабу. Не уступай ей. Она потом тебе сама спасибо скажет.

Какая дичь! Бабу держать в узде не трудно. Сколько там той бабы. Но если ее держать в узде, то на выходе ты получишь покорную бабу. А вот друга и соратника — потеряешь. А ведь я хотел дружить.

У меня, видимо, лицо еще больше вытянулось, потому что Карасев негромко рассмеялся:

— А про братков я тебе скажу так: когда будешь заниматься санаторием, возьми тех людей, которых я тебе скажу. К тебе подойдет Лида, старшая медсестра из больницы, и даст список.

От такого наглого влезания в мою деятельность моя отпавшая челюсть сразу встала на место. Я уставился на него и, как можно деликатнее, сказал, стараясь выражаться корректно:

— Понимаете, Филипп Петрович, формирование команды — это один из самых главных процессов для руководителя. Если на начальном этапе взять одного-двух не соответствующих задачам сотрудников, все может пойти прахом. Как говорится, ложка дегтя в бочке меда. Поэтому к данному вопросу я отношусь очень внимательно и брать кого-либо по протекции, без собеседования, как кота в мешке, я не буду.

— А я тебе говорю, нормальные там ребята. Но ты их сам можешь посмотреть, если кто не понравится — не возьмешь. Тебе же там надо будет и парк прочистить, деревья и сорняки выпалывать, и дрова рубить, и трубами заняться, и ремонт сделать. Работы много, ты что, сам все это будешь делать?

Он оказался прав, поэтому я нехотя кивнул:

— Да, если так, то, в принципе, рассмотреть ваши варианты вполне можно.

— Дальше, — сказал он. — Нянечки, санитарки, медсестры — это тоже должны быть наши, марийские женщины.

— Ну, я не могу набирать на такие должности людей без подготовки, — развел руками я. — У них должно быть медицинское образование и опыт работы.

— У них будет медицинское образование. И опыт будет. Наша Венера Эдуардовна, у нее что, нет медицинского образования? Или Лариса, или та же Полька? У нас все женщины хорошие работницы. Но я это к тому веду, что примерно семьдесят процентов коллектива у тебя должны быть представители нашей общины. Конечно, ты проверяй, чтобы они соответствовали требованиям. На то ты их начальник будешь. А вот за их лояльность, за их дисциплину ручаюсь я и мои ребята, которые будут у тебя там работать простыми рабочими. Они проследят, чтобы никакие братки тебе там не подожгли ничего. За это вообще можешь не беспокоиться.

Я молча выдержал его взгляд.

— А главным над ними будет Япар Сербаев. — Карасев, видимо, прочитал мое молчание, потому что прояснил, со вздохом, нехотя, словно через силу. — Там, на территории твоего будущего санатория, есть деревья, которые выросли от нашей священной марийской рощи. Сама роща была уничтожена еще в советское время, в тридцатые годы. Когда только все начиналось, тогда много чего пожгли и уничтожили. Но небольшие островки со священными деревьями остались. И мы хотим их сохранить, поэтому кого попало туда мы пустить не можем. Если ты будешь все делать правильно и не нарушать наши традиции, то я тебя уверяю, что все у тебя получится. И с бандитами тоже наши разберутся, за это вообще не беспокойся.

— Ладно, — осторожно сказал я, ничего конкретно не пообещав. Все это нужно было хорошенько обдумать.

Карасев, видимо, считал так же, потому что задерживать меня не стал. Мы распрощались, и я поехал в Чукшу.

Выехав от Карасева, я, чтобы было быстрее, свернул напрямик, на старую грунтовую дорогу. Вдруг задул ветер, закачались, загудели вековые ели по обочинам, и резко стало так темно, словно выключили свет. Я даже скорость сбросил и фары врубил, а то мало ли.

Но не успел я проехать и пары километров, как все разом переменилось: мир вокруг стал призрачно-седым и сверху, лениво и неотвратимо, повалил снег. Стеной. Белой ватной стеной.

До амбулатории я доехал, оставляя позади себя глубокие колеи на свежевыпавшем снегу. За считаные минуты все вокруг побелело. И тьма ушла.

Я вышел из машины, увязая в первом липком снегу. Воздух был тугим и свежим. Им хотелось дышать и дышать.

И я дышал, дышал и все никак не мог надышаться.

В амбулатории меня уже поджидал Стас. И был он взъерошен. При виде меня аж подскочил и затараторил:

— Сергей Николаевич! — он умоляюще глянул на меня.

— Что случилось?

— Да тут… — он замялся, но, взглянув на меня, собрался с духом и выпалил: — Пришлось их всех выпустить.

— Не понял?

— Всех алкашей из КПЗ.

От такого заявления у меня глаза полезли на лоб:

— Почему?

— Мне позвонили из Йошкар-Олы и сказали выпустить их.

— Чего⁈ — я аж подался вперед.

— Того, — вздохнул Стас. — От самого генерала звонили.