Город Гоблинов. Айвенго II (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Глава 24

Честно говоря, совсем не так я себе представлял этот хваленый перенос в иной, магический мир, ох, совсем не так. Где, хотелось бы мне спросить у невидимого режиссера, скачущие по радуге белоснежные единороги, изрекающие вековые истины мудрые драконы и вся остальная красочная, лубочная рекламная продукция популярного жанра? Где та самая всесильная, бьющая снопами искр из пальцев магия в том виде, в каком её годами продают доверчивым дуракам на страницах книжек? И, в конце концов, где те самые фигуристые и сисястые, восторженные эльфийки, которые должны были с первого взгляда смертельно впечатлиться моим невероятно богатым внутренним миром и броситься мне на шею? Реальность оказалась куда прозаичнее. Даже самый завалящий рыцарь на хромом боевом коне почему-то совершенно не торопился нестись мне на выручку сквозь сырые подземные проходы, оглашая своды призывным рогом. Впрочем, если взглянуть на ситуацию совсем уж честно, без спасительной самоиронии, то единственным рыцарем во всей этой паршивой истории был я сам — да и то, увы, исключительно по взятому при инициации имени.

Во второй наш вечер в лагере злопамятные надзиратели демонстративно оставили нас с Молдрой без вечерней пайки той самой мерзкой коричневой бурды, наглядно показывая, кто здесь хозяин. В стае действовало предельно простое, грубое и до физической боли понятное правило воспитания — всех строптивых новеньких надо жестко ломать об колено именно в первые дни, пока в их дурных головах ещё теплится слабая надежда на то, что правила этого места могут оказаться какими-то иными, более справедливыми. Надо признать, что особых иллюзий насчет местного гуманизма у меня к тому моменту уже не оставалось, так что ожидать от собак иного, более мягкого подхода было бы попросту глупо и самонадеянно. Однако тихая, неприметная Фэйа с таким скотским порядком вещей категорически не согласилась. Женщина дождавшись темноты, она неслышной тенью обошла всех спящих рабов, коротко и тихо переговорила с каждым, и в итоге эти хронически полуголодные, истощенные, измученные регулярными побоями существа молча поделились с нами своей драгоценной, отнятой от собственных ртов едой.

Признаюсь честно, этот коллективный, лишенный всякого пафоса поступок прошил меня изнутри куда сильнее и глубже, чем я вообще мог ожидать от самого себя, давно привыкшего к цинизму. Когда я, давясь подступившим к горлу комом, жадно хлебал остывшую коричневую баланду, собранную буквально по жалким крохам от людей и не людей, которым самим едва хватало калорий на то, чтобы их дрожащие ноги не подломились под тяжестью породы на следующий день, до моего сознания дошла одна пугающе простая, обязывающая мысль. Я никуда отсюда без них не сбегу. Во всяком случае, с этой минуты я уже чисто физически не смогу так легко и отстраненно решить, что ночью тихо снимусь один или заберу с собой только спящую Молдру, а все остальные каторжники пусть выкручиваются как-нибудь сами, потому что это не мои проблемы. Добровольно отказаться от критически важной части своей скудной спасительной пайки ради каких-то побитых незнакомцев, чьих имен и историй ты даже не знаешь, — это не красивый добрый жест на благодарную публику и уж точно не хитрая попытка выторговать себе бонусы на будущее. Это был великодушный, тихий и по-настоящему человеческий поступок, из той редкой породы действий, о которых не кричат на каждом углу, за которые не требуют потом унизительных процентов и не выписывают себе утешительных мысленных медалей.

В своей прошлой земной жизни я встречал исчезающе мало людей, способных вот так, без лишней позы, просто молча сделать правильную вещь и пойти себе дальше, не набивая задним числом цену своей доброте и не вывешивая собственное сияющее благородство на каждом встречном заборе. Обычно мне попадались совсем другие типажи: те, кто сперва совершал копеечное благодеяние, а потом долго, со вкусом и вдохновением рассказывал всем окружающим, как именно он пожертвовал собой и какой он, оказывается, потрясающий молодец. Или, что в моем кругу случалось ещё чаще, мне встречались те, кто вообще палец о палец не ударял ради других, зато говорил о высоких материях так много и громко, что рядом с ними от этого словесного елея буквально не хватало свежего воздуха. И вот здесь… Здесь, в пропахшей дерьмом, псиной и кровью пещере, с первых же дней нелюдимые Фэйа и Зэн умудрились впечатлить меня до самых печенок. Один не задумываясь полез под хлесткие удары надсмотрщика вместо меня, принимая чужую боль на свою спину, а другая не просто проявила деятельное сострадание сама, но и своим тихим авторитетом заставила всех остальных поступить точно так же. А ведь кто мы с Молдрой для них были в тот момент? Никто, пустые лица во тьме, опасные чужаки, мутные незнакомцы и просто случайный, бесполезный мусор, который рычащие псоглавцы только вчера вечером приволокли в их тесные, провонявшие безнадегой клетки.

Хотел я этого или нет, готов ли был взваливать на себя эту внезапную ответственность, но именно с той переломной ночи я начал намертво вписывать безымянных рабов во все свои дальнейшие, пока еще зыбкие планы. И, если быть до конца честным с самим собой, речь шла уже далеко не только о совместном побеге из-под плети Рваного Уха.

Потом, сливаясь в сплошное серое пятно, прошло несколько тяжелых дней, похожих друг на друга с такой издевательской, механической точностью, что от этой бесконечной петли в моих глазах действительно начал выцветать окружающий мир. Тупая мышечная боль, надрывная работа до кровавых мозолей, скудная, вяжущая рот еда, короткий, проваливающийся в темноту сон на голых досках, вездесущий запах каменной сырости, лающие окрики надзирателей, свист плети — и снова изматывающая работа по кругу. Назвать этот конвейер унижения полноценной жизнью у меня попросту не поворачивался пересохший язык, это было чистой воды биологическое существование, безвольное прозябание, медленное, методичное пережёвывание самого себя неумолимым подземным временем и неподъёмным трудом. Моя реальность будто разом утратила все яркие краски, сжавшись до размеров штрека, и стала похожа на пыльную массовку из старого, потертого кино про восстание Спартака, вот только в нашем сюжете не было ни грамма обещанной героики — мы навсегда застряли именно в той беспросветной части фильма, где зрителям крупным планом показывают адские каменоломни, ручьи едкого пота, забившуюся в легкие пыль и серые, одинаково равнодушные лица сломленных людей, давно переставших ждать милости и справедливости от кого бы то ни было.

На следующий день, окончательно смирившись с выработанным графиком, я добровольно и плотно взял на себя самую грязную, ломовую работу в бригаде — монотонную переноску отколотой Зэном породы в другие, заброшенные и более тёмные ответвления старой цвергской разработки. Как ни странно, именно этот добровольный статус вьючного мула парадоксальным образом давал мне некую иллюзию свободы перемещения по туннелям, драгоценное время спокойно подумать в одиночестве и, что гораздо важнее, время беспрепятственно медитировать, скрытно прогоняя потоки Ци через ноющие мышцы. Сгущающаяся по мере удаления от лагеря темнота не становилась для меня серьёзной помехой, так как своды и стены здесь густо, пятнами поросли тускло светящимся синеватым мхом, дававшим ровно столько освещения, чтобы не разбить лоб о случайный выступ. Конечно, мелких деталей рельефа при таком призрачном болотном сиянии было почти не разобрать, книгу в этом мраке не почитаешь и никакую тонкую работу пальцами не сделаешь, но дорогу под ногами я видел вполне отчетливо и ясно понимал, что именно находится вокруг меня в радиусе десятка шагов, а большего для моих целей пока и не требовалось.

Опустошив в очередной, сто первый за сегодня раз свои тяжёлые вёдра, я позволил себе короткий, украденный у стаи отдых и с облегчением привалился горячей влажной спиной к холодной неровной стене глухого штрека, прислушиваясь к гулу крови в ушах. За эти изматывающие дни, таская камни туда-сюда, я успел подметить одну крайне важную, стратегическую деталь. Кинокефалы довольно часто менялись, но никто из них до одури не любил слепые зоны и очень неохотно, с явной опаской лез без зажженных факелов в покинутые, тёмные ответвления шахт. Даже самые свирепые надзиратели, чья прямая работа вроде бы как раз и заключалась в том, чтобы непрерывно, с кнутом в лапе присматривать за копошащимися в пыли невольниками, предпочитали жаться к свету факелов или вовсе, часто оставляя рабов предоставленными самим себе на довольно продолжительное время. Судя по их неуверенным движениям и нервному принюхиванию, в плотном подземном сумраке эти прирожденные охотники видели даже хуже обычных людей, и это слабое место было уже не просто любопытным биологическим наблюдением, а почти готовой, жирной строкой в моем будущем плане побега.