— Ну что, жена, — сказал Гордей, беря меня за руку. — Домой?
— Домой, — ответила я.
Мы пошли по тихой деревенской улице, мимо спящих домов, мимо опустевших столов. Где-то вдалеке лаяла собака. Тёплый ветер шевелил флажки, оставшиеся после праздника.
Я думала о том, что жизнь — удивительная штука. Я попала в этот мир случайно, по ошибке небесной канцелярии. Но именно здесь я нашла всё, о чём мечтала. Любовь. Семью. Призвание. Дом.
Сальдо-бульдо. Баланс сошёлся.
Глава 20. Годовой отчёт.
Глава 20. Годовой отчёт.
Год пролетел как один миг. И вот я сижу за столом в нашем новом доме, у окна, из которого видно и кузницу, и край леса, и кусочек деревенской улицы. Дом получился отличный: кузницу мы расширили, пристроили жилую половину с большой комнатой и отдельной спальней. Гордей сам сложил печь, сам сколотил стол и лавки, сам выковал все дверные ручки и петли. Получилось добротно, надёжно, по-настоящему. Не то что моя холостяцкая избушка, где ветер гулял в щелях, а Муртикс жаловался на сквозняки.
Теперь Муртикс не жалуется. У него есть личное место на новой печи, самое тёплое, разумеется, и старая подстилка из овечьей шкуры, которую он ревниво охраняет от любых посягательств. Время от времени он спрыгивает с печи, обходит дом, проверяет мышей в подполе, заглядывает в кузницу к Гордею, чтобы убедиться, что тот не сжёг ничего важного, и возвращается обратно. Жизнь у него размеренная, спокойная, как раз такая, какую он заслужил после всех своих подвигов.
На руках у меня сопел маленький свёрток. Наш сын. Ему исполнилось три месяца, и он был существом такой совершенной красоты, что у меня каждый раз перехватывало дыхание, когда я на него смотрела. Серые глаза — мои. Упрямый лоб — отцовский. Тёмный пушок на макушке, непонятно в кого, но Муртикс утверждал, что это «признак будущего величия». А когда младенец хмурился во сне, у него между бровей появлялась та самая складочка, которую я сто раз видела у Гордея, когда он работал в кузнице.
— Ты только посмотри на него, — сказала я вполголоса. — Опять брови сдвинул. Как будто решает, сколько подков ковать завтра.
Муртикс, развалившийся на печи, приоткрыл один глаз.
— Это он думает о глобальных вопросах, — заявил кот. — Например, когда ему дадут поесть. Или почему этот пушистый зверь всё время на него смотрит. Он меня уже узнаёт, между прочим. Сегодня утром он схватил меня за хвост и держал целую минуту. Хватка железная. Весь в отца.
— Ты сам подсунул ему хвост. Я видела.
— Я не подсовывал, я проверял рефлексы. У ребёнка должны быть хорошие рефлексы. Это важно для развития. К тому же ему понравилось. Он улыбался.
Я не стала спорить. Муртикс, при всей своей напускной ворчливости, обожал малыша. Когда тот плакал по ночам, кот спускался с печи, укладывался рядом с колыбелью и начинал мурчать, низко, ритмично, успокаивающе. И удивительное дело: младенец затихал почти сразу. Гордей говорил, что это магия. Я говорила, что это кошачье тепло. Муртикс говорил, что это «стабилизация биополя».
— У младенцев биополе нестабильное, — объяснял он с важным видом. — Особенно у таких крикливых, как наш. А я его выравниваю. Своим мурчанием. Это древняя кошачья техника, передаётся из поколения в поколение. Вам, людям, не понять.
— Конечно, не понять, — соглашалась я. — Но ты продолжай. Работает.
За окном послышался стук молота. Гордей работал в кузнице. Я видела его сквозь открытую дверь, большую фигуру в кожаном фартуке, склонившуюся над наковальней. Он что-то ковал, и ритмичный звон металла долетал до дома, смешиваясь с пением птиц и шелестом листвы. Привычный, успокаивающий звук. Звук нашего дома.
На столе передо мной лежала раскрытая книга. Толстая, в добротном кожаном переплёте, с медными уголками. «Книга учёта пациентов и доходов» — было выведено на обложке аккуратным почерком. Я завела её через месяц после свадьбы, когда поняла, что пациентов становится всё больше, а память у меня не такая цепкая, как хотелось бы.
Теперь в книге было исписано почти три четверти страниц. Пациенты, диагнозы, назначенное лечение, оплата. Денежная, бартерная, отложенная. Всё чётко, всё по графам, всё с итоговыми суммами. Господин Торнвуд, увидевший эту книгу однажды, пришёл в такой восторг, что попросил разрешения скопировать систему для замковой канцелярии. Я разрешила. Пусть пользуются. Бухгалтерия — она как колесо: чем больше людей её использует, тем лучше всем.
Я пролистала страницы. Десятки имён, сотни записей. Кому-то отвар от кашля. Кому-то мазь от ушибов. Кому-то заговор от ячменя. Кому-то сложное зелье, на которое уходило три дня приготовления.
Доходы за год: четыреста восемьдесят три медяка, двести двенадцать серебрушек и — о чудо! — две золотые монеты. Одна от господина Торнвуда за консультацию по налоговым вопросам (он настоял, хотя я отказывалась). Вторая — от заезжего купца, которого я вылечила от жестокой лихорадки, подхваченной где-то на южном тракте. Купец оказался на удивление щедрым и, уезжая, поклялся рекомендовать меня всем своим знакомым. Теперь у меня, кажется, появились пациенты даже за пределами баронства.
Расходы: мука, масло, соль, ткани, обувь, травы редкие (те, что не растут в лесу), книги (Рондир подогнал мне несколько трактатов по магическому целительству — сказал, что ученице положено), игрушки для малыша (Гордей выточил из дерева целый зверинец, но мне пришлось покупать краски, чтобы их раскрасить). И отдельная графа — «сливки для Муртикса». Эту графу ввёл лично Гордей, узнав, что кот требует себе долю от каждого надоя.
Итого: баланс положительный. Доходы превышают расходы на тридцать две серебрушки и пятнадцать медяков. Год закрыт с профицитом.
Я улыбнулась и дописала последнюю строку. Потом отложила перо и потянулась к кружке с травяным чаем.
Муртикс, заметив моё движение, снова приоткрыл глаз.
— Закончила свою годовую ведомость? — спросил он.
— Закончила.
— И как? Мы разоряемся или богатеем?
— Богатеем. Понемногу.
— Отлично. Тогда я требую внеочередную порцию сливок. За амортизацию нервов за этот год.
Я уставилась на него.
— Что?
— Амортизацию, — повторил кот с расстановкой. — Ты сама меня этому слову научила, помнишь? Когда объясняла, почему твоё сердце изнашивается от романтических переживаний. Так вот, мои нервы за этот год износились на девяносто процентов. Младенец орёт, ты орёшь, Гордей стучит молотом, пациенты ломятся в дверь, баба Маня постоянно приносит свои пироги и требует, чтобы я их пробовал... Это всё очень тяжело для кота с тонкой душевной организацией. Мне нужна компенсация.
Я засмеялась. Да так, что малыш на руках заворочался и недовольно нахмурился.
— Тихо, тихо, — прошептала я, укачивая его. — Мама просто смеётся. Над дядей Муртиксом.
— Я не дядя, — оскорбился кот. — Я легендарный Муртикс, герой замка и хранитель этого дома. И я жду сливки.
— Будут тебе сливки, — пообещала я. — Как только Гордей закончит работу. Может, сходишь к нему, поторопишь?
— Не могу, — Муртикс зевнул. — Я занят. Стабилизирую биополе твоего сына. Он без меня опять начнёт хмуриться.
Я улыбнулась и перевела взгляд за окно. Гордей как раз выходил из кузницы, вытирая руки тряпкой. Увидев меня, он улыбнулся и направился к дому. Через минуту дверь открылась, и в комнату вошёл мой муж, большой, пропахший железом и углём, с въевшейся под ногти окалиной.
— Закончил на сегодня? — спросила я.
— Закончил. Сделал новый замок для амбара мельничихи. Завтра отнесу.
Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в макушку. Потом осторожно погладил малыша по голове, своей огромной, мозолистой ладонью, которая могла гнуть подковы, но касалась ребёнка с невероятной нежностью.
— Как он сегодня?
— Хорошо. Поел, поспал, подержал Муртикса за хвост.
— Я проверял рефлексы! — немедленно отозвался кот. — И не надо на меня так смотреть, кузнец. Рефлексы у твоего сына отличные. Хватка как у потомственного кузнеца. Лет через пятнадцать он сможет держать молот.
