Громов. Хозяин теней 9. Часть 2 (СИ) - Демина Карина

— И сами теряют силу.

— Мир заполняет ею образовавшуюся пустоту. Но при этом естественная урожденная защита не позволяет миру выпить человека полностью. Ну… как-то так.

— Ты только больше никому не говори, — пальцы гладили шершавую поверхность алтаря.

— Почему?

— Ты этого Федора Афанасьевича видел? Если он заподозрит, что у тебя хоть что-то есть… он менталиста приволочет, чтоб тебе мозги вывернул, чтоб точно все вытащить. И два раза повторит, а то вдруг ненароком что-то важное упустилось.

Ибо взгляд у него знакомый.

Фанатичный такой взгляд.

Тимоха хмыкнул. Скептически, но…

— Тим, я серьезно, — я посмотрел на брата. — Надо эту тему закрывать. Раз и навсегда. И верю, что он неплохой человек, но… такие краев не видят. Не понимают.

И потому очень легко переступают ту границу, после которой человек перестает быть человеком. Ладно, не та эта тема, которую сейчас обсуждать хочется. И я возвращаюсь к основной.

— То есть папенька наш поставил маяк здесь, чтобы силу высосали отсюда… а если бы не здесь? Если бы… если бы цеппелин отчалил из города? И… куда?

— Он бы выпил всё из окружающего пространства…

— Поместья Скуратовых?

— Да.

А Роземскому на Скуратовых было плевать. Ему и перемещение это было не особо нужно, само по себе. Ему нужно было лишить Романова силы, сделать их уязвимыми.

— А если бы цеппелин остался в Петербурге?

— Чем больше разрыв, тем больше нужно энергии.

Твою же ж…

Ладно, хорошо, что у нас тут или хэппи энд, или почти вот.

Только с алтарем не понятно, что делать. Хотя это мне не понятно. Тимоха просто рассек руку, и красная густая кровь полилась на камень. А он впитал. И…

— Отец считал, что оставшейся здесь энергии хватит с избытком. И что прорыв выпьет всю, и света, и тьмы. Для него нет разницы.

— И поместье очистится.

— А печати, лишенные силы, рассыплются, — Тимоха прижал руку к алтарю. — Старый проход был закрыт, но…

Камень ответил неровной нервной пульсацией.

— Это не помешает создать новый? — тихо спросил я. И Тимоха протянул клинок. А я взял.

Не руки, а позорище… надо будет спросить, выводятся ли такие шрамы. Но больно не было. И страшно. Или я отучился бояться, или…

Этот переход был мягким.

Раз и…

Серая трава привычно гнется к земле. Развалины колонн. И чаша… Тьма срывается в бег, а потом, расправив крылья-ласты взмывает в поднебесье. И Призрак, оттолкнувшись, пробует взлететь за ней, но крылья его слишком малы.

Буча же скользит в траве. Трава здесь высокая, но гребень змеиного тела скользит над ней. Только он и выдает, что движение, что присутствие.

— Идем, покажу кое-что… я тебя раньше привести хотел, но то ты слабый, то я болею, — Тимоха шел и явно знал, куда.

— Тим, а… это ж не очень полезно. Перемещение? Там… металл развалился, и одежда. И в принципе… последствия будут?

— Будут, — он присел и погладил траву. — Но не такие уж неотвратимые. Насколько я понял, отец очень много и серьезно работал над вопросом переходов. И последняя его формула… скажем так, негативные последствия он убрал настолько, насколько вообще возможно.

Утешает слабо.

Насколько это возможно? Я вот как раз понял, что жить хочу. Нормально. Желательно, долго и по возможности счастливо. Впрочем, тут уже от меня зависит.

— Он сказал, что принципиальное отличие в том, что люди — живые. И разумные. И у них эта… матрица. Забыл, как он её… душа, в общем.

Ну да.

Бессмертная. И неспокойная.

— По-моему, он придумал термин, чтобы не признавать существования души, — Тимоха вдохнул сырой воздух. — Знаешь… я всё не могу из головы выкинуть, что было бы, не встреть он Роземского? Отучился бы в Петербурге. Дружил бы с Воротынцевым. Возможно, и наши семьи…

— Тим, не надо, — попросил я тихо.

— Почему?

— Потому что… во-первых, это будет твоя фантазия и только. Придумать можно, что угодно. И ведь лучше всего сочиняется, что он хороший. Что матушку твою любил бы, что работал бы во благо рода. Возможно, и вправду работал бы… про любовь не скажу, как по мне, он кроме себя и науки никого не любил.

Тимоха хмыкнул.

Он шел туда, к колоннам, к роднику, который, правда, пересох. И обидно. Водица пригодилась бы.

— Во-вторых… ну нельзя всю вину перекладывать на Роземского. Да, он влиял. И на мозги, и на эмоции… и без влияния умел подобраться. Но вот почему-то Илье Воротынцеву удалось остаться человеком, как я понимаю. А папенька во все это дерьмо влез с охотой, прям как свинья в лужу грязи. Так что, боюсь, не будь Роземского, он бы другую лужу нашёл. Может, не такую глубокую, но всё одно…

Старые колонны.

Трещины.

И касаться страшно, чтобы не рассыпалось оно.

— Так что, боюсь, с Роземским или нет, но большой счастливой семьи не вышло бы. Даже больше… — я потрогал одну. Шершавый камень, вылизанный местными ветрами. — Вам повезло, что он ушел.

— И об этом я думал. Эксперименты я помню. И помню, как плохо от них становилось, — Тимоха потер грудь. — И Тане тоже… дед не вмешивался. Никто не вмешивался. Так что… боюсь, ты прав.

Вот только эта правота не особо радует.

— И не отправься они на Север, не было бы Мишки…

— Он в Петербурге?

— Да, его Карп Евстратович оставил помогать. Но что там и как… надо связь восстанавливать. Всё надо восстанавливать.

Тимоха тяжко вздохнул, явно, пытаясь представить, во что оно обойдется. И ладно, дом, но там же и другое имущество было, которое наверняка нашло себе новых хозяев. А те возвращению Громовых не обрадуются.

— Восстановим, — сказал я, озираясь. Что-то долго нет той, ради кого это всё. — Там же из лаборатории многое продать можно… камушки и прочее. И на охоту сходить… и вообще, думаю, всё станет иначе.

— На всё я бы не рассчитывал, но многое изменится, — согласился Тимоха и, повернувшись, отвесил поклон до самой земли. — Доброго дня, матушка Мора.

— Так уж и матушка? — она выступила из тени.

И в обличье девочки лет пяти. Такой вот, очаровательной, с белым личиком, со светлыми волосиками, которые завиваются. Только вот глаза не вяжутся с обликом. Черные, что провалы. И от взгляда дрожь пробирает.

— Доброго, — я тоже поклонился, низко и искренне. — Рад встрече. Наверное. Я…

Взмах.

И папенька встаёт перед нами. Как живой.

— Думаю, вам будет о чём поговорить, — Мора подошла к моему братцу и взяла его за руку. — Пойдем, погуляем… есть дело и к тебе, старший. А за него не бойся. Он тут, считай, как дома…

И рассмеялась.

Нет, смех у неё жутенький.

— Здравствуй, — говорю, когда мы с отцом остаемся наедине. Ну как… Мора с Тимохой где-то рядом, но где — не вижу.

— Здравствуй, — он оглядывается. — Здесь всё, почти как прежде… моя первая настоящая загадка. И первое удивление от того, что люди не видят ее. Не понимают и понимать не хотят.

Он сделал шаг и оказался рядом с колонной.

— Они имеют возможность заглянуть в другой мир и заглядывают, но только для того, чтобы вытащить пучок жухлой травы или вот тварь какую отловить. А сам мир им совершенно не интересен. А ведь он… другой.

И такая мечтательность в голосе.

— Другой, — согласился я. — Здесь когда-то была разумная жизнь. И скоро появится снова.

— Ты про тех человекоподобных тварей? Видел?

— Скелеты. И… да, как-то заметил.

— Они живут стаями. Сбиваются вместе, бродят по степи. Охотятся на тварей или те на них. Строят что-то вроде хижин или даже скорее гнезд. Крайне примитивные создания. И тем интересней, какое отношение они имеют к тем, кто создал этот город… тут ведь был настоящий город. И храм! И…

Он выдохнул, унимая восторг.

— А мой отец, мои братья воспринимали это, как данность. Когда же я заикнулся о необходимости опубликовать, поделиться открытием, то мне запретили. Это дела рода. Это… имущество рода. И плевать, что само это место переворачивает все наши представления о мире кромешном. Отец сделал выговор. Вообще пригрозил, что… не важно. Их не интересовала наука, не интересовало развитие… обычное тупое существование!