- Здравствуйте, Веста, - сказала я.
- Здравствуйте, Марина. - Она засмеялась. Тихо, робко. Моим голосом, только мягче. - У вас свадьба. Я видела огоньки.
Мы помолчали. Ни она, ни я не знали, с чего начинают такие разговоры.
- Как Даша? - спросила я наконец.
- Хорошо. Она вышла на новую работу, в Петербурге, в большую контору. Звонит каждый вечер. Ругается на начальника, а сама довольна. - Веста поправила очки. - Я учусь водить машину. Инструктор говорит, что я торможу как баронесса. Я не знаю, что это значит, но, кажется, это плохо.
- Это очень плохо, - сказала я.
- И я варю пастилу. По вашей тетради. Яблочную с клюквой. - Она замялась. - У меня пока пригорает. Даша ест и хвалит.
Я засмеялась и вытерла глаза мокрой рукой.
- На шестидесяти. Не выше. И переворачивать на третий день.
- Я запишу.
- Она про вас спрашивает, - сказала Веста тише. - Не прямо. Говорит: мам, помнишь жёлтую шапочку из роддома? Я говорю, помню. Она знает, что нет. Ей врачи объяснили про память после больницы, и она меня бережёт. Один раз сказала: ты теперь другая, мам, я не против. Я просто по той иногда скучаю.
- Какая шапочка? - спросила я.
Веста помолчала.
- Тогда я буду помнить, что она рассказывает, - сказала она. - Я записываю. В вашу тетрадь, с конца.
- Записывайте.
- Веста. - Я наклонилась ниже, почти к самой воде. - Передайте Даше, что я её люблю. Пожалуйста.
Веста посмотрела на меня. Долго, серьёзно.
- Она знает, - сказала она. - Она говорит это мне каждый вечер.
Я кивнула. Сказать я ничего не могла, горло не пускало.
- Спасибо за болото, - сказала Веста. - Бабушка была бы рада.
- Спасибо за Дашу.
Она приложила ладонь к воде с той стороны. Я с этой. Вода была тёплая. Потом пошла рябь, мелкая, как от дождя, и Око снова стало просто Оком. Чёрное, круглое, с огнецветом на дне.
Я ещё долго сидела у воды. Пробовала представить шапочку: вязаную или байковую, с завязками или без. Выходило пусто, как на месте вырванной страницы. Вернулась я, когда замёрзли руки. Генерал не спал. Ничего не спросил, подвинулся и отдал мне тёплую половину постели.
Утром я вышла на крыльцо с кружкой и посмотрела на своё хозяйство.
Новый цех стоял за ольшаником, длинный, на сваях, с тремя трубами. Шестьдесят работниц. Дуня с весны управляющая, с ключами на поясе, уже кричала на возчиков. В старой сушильне по утрам теперь сидели двенадцать девочек из Рогозья и учили буквы. Учила их Голуба, а когда Голуба уставала, Вальден, и девочки слушались только Голубу.
В Вельмонте на Гильдейской улице Флора открыла лавку. Над дверью висела цапля, а под ней вывеска: «Тиховодье. Поставщик королевского двора». Рекер, говорят, обходил её по другой стороне улицы.
Из дома пахло горелым.
Генерал стоял у печи и варил каву. Каву прислал Феликс, и генерал третий день пытался понять, что с ней делать. Кава убегала. Он ловил её тряпкой и ругался тихо, по-армейски.
- Маттиас. Её не варят как кашу.
- Понял, - сказал он и снова схватился за тряпку.
Я засмеялась так, что пролила свою. Он посмотрел на меня, на кастрюлю, на тряпку. И тоже засмеялся. Вслух.
А на столе стояла коробка свадебной пастилы. Стояла. Пирог сидел под столом и смотрел на неё тем же взглядом, каким Рекер когда-то смотрел на наш патент.
Он прыгнул. Коробка упала. Пирог схватил самый большой кусок и рванул в дверь.
- Стоять! - крикнул генерал и бросился за ним с тростью, хромая, в одной рубахе. - Это моя пастила! По договору!
Они пронеслись по двору, распугав кур. Пирог впереди, генерал сзади, трость над головой, как сабля. Лотта на заборе кричала: «Папа, давай!» Голуба у плетня смеялась так, что держалась за клюку.
Я стояла на крыльце с пустой кружкой и смеялась, а думала про жёлтую шапочку. Над Оком в утреннем тумане висел последний огонёк, забытый с ночи, и не гас.
