Когда-нибудь, возможно - Нвабинели Онии

Квентин материализовался рядом, когда я изучала ассортимент замороженных десертов. Я не сразу его заметила. Бросила чизкейк «Нью-Йорк» в корзину, двинулась дальше и только тогда поняла: все это время он стоял еле дыша и сверлил меня взглядом – подобное я прежде замечала только за обитателями кампуса, открывшими для себя тяжелые наркотики.

Я отошла к прилавку со свежими овощами.

Через пару секунд он возник рядом.

Не буду ходить вокруг да около. Он был очень привлекателен. Не просто привлекателен – красив. Почти невыносимо красив. Я порылась в уме в поисках язвительного замечания, но, посмотрев ему в глаза, онемела – от их океанской синевы, какую видишь разве что в брошюрах туристических агентств, где рекламируют острова, о которых вы и слыхом не слыхивали.

– Привет, – решился он и вдобавок улыбнулся столь благостной улыбкой, что я прямо-таки рассердилась.

– Ты меня преследуешь, – огрызнулась я.

– Ага, – беззлобно подтвердил он.

– Белые парни не ходят хвостом за черными девушками, если только не подозревают, что те их обокрали.

– Любопытная теория.

Вид у него был знакомый. Неудивительно, конечно. Люди, которые выглядят как Квентин, не перемещаются по миру незамеченными. Впрочем, он оказался не охранником супермаркета в штатском, а таким же студентом. Я вздохнула.

– Ну чего тебе?

– Э-э. Ну, я надеялся, что ты поможешь мне выбрать правильный сорт перца для…

Я его оборвала:

– Что навело тебя на мысль, будто я разбираюсь в закупках еды? – Я показала на свою корзину. – Или, по-твоему, раз я женщина, значит, должна разбираться в сортах продуктов?

Вот таким я тогда была человеком. Однако друзья меня не отвергали – божий промысел, не иначе.

Кью приложил немало усилий, чтобы разубедить меня в этом.

– Я хотел попробовать приготовить рис джолоф [14] и…

– Ты – что? Ты – и готовишь джолоф? С какой такой целью?

– У меня в группе по визуальной культуре устраивают обед, куда все приносят по блюду, и мы решили, что каждый приготовит что-то из кухни другой…

Я не сдержалась и опять его перебила. Я – человек, который в школе и словечка из себя выдавить не мог.

– То есть дело не только в том, что я женщина, но ты еще и предполагаешь, будто я умею готовить джолоф?

Кью почесал затылок, и у меня екнуло сердце.

– Просто на последних дебатах ты заявила, мол, хоть ты и готовишь лучший джолоф в этом районе Лондона, это вовсе не значит, что ты, пусть и в условиях патриархата, должна это делать. И я с тобой согласен. Имей в виду.

Я действительно так сказала. Во время бурной тирады, обращенной к моим коллегам по команде для дебатов, в полутемной аудитории, где, как мы полагали, находилось не более шести человек, большинство из которых явились сюда поглазеть на Синтию, нашу прекрасную предводительницу.

Я помогла Кью найти острый перец сорта «скотч-боннет».

Он сказал, что «приметил» меня в кампусе, потому что мои «скулы будут хорошо смотреться на фотографии» и ему хотелось сделать эту самую фотографию. Помню, как посмеялась над ним, хоть и продолжала украдкой поглядывать в его океанские глаза. Подкат у него вышел так себе, хиленький, но мне понравилось, как он смотрел на меня – словно не видел больше никого и ничего вокруг. Мы прошли еще кружок по супермаркету, и пусть меня и взбесило, что ему удалось пробудить во мне интерес, я поймала ту же волну вожделения, что и он, и паруса мои надулись любопытством.

– В общем, позволь мне это сделать, – заявил Кью, когда мы вышли на улицу.

– Сделать что?

– Сфотографировать. Тебя.

Я вгляделась в его лицо, ища признаки бравады, но Кью закинул рюкзак на плечо, и вид у него оказался еще более нервный, чем у меня.

– Ладно, – согласилась я.

На следующий день, сидя на лекции, я передумала и вознамерилась сообщить об этом Квентину при нашей следующей встрече, которая случилась поразительно скоро. Кью дожидался меня под дверями аудитории.

– Привет, – сказал он и протянул мне биографию Джуди Гарленд. Увидев выражение моего лица, он весь залился краской – румянец растекся по шее, вспыхнули щеки. – Я… Я вчера заметил у тебя в сумке биографию Билли Холидей, поэтому решил, что и эта тебя заинтересует.

Парень. Приносит мне книги. Хочет меня сфотографировать. Это уж слишком.

– Заинтересует, – ответила я. – Пойдем?

Кью жил за пределами кампуса, его студенческая квартирка представляла собой одну пустую длинную комнату: паркет в брызгах краски, стены увешаны полароидными снимками и распечатанными фотографиями его авторства. Уже тогда его талант походил на дикого зверя, что отказывается слушаться дрессировщика, но уверенность в себе еще сжималась тугим клубком где-то глубоко внутри Кью. По дороге к нему я боролась с собой – плелась вслед за ним и гадала, что бы обо мне сейчас подумали Глория и Имани, самая ярая феминистка среди моих подруг. Обычно я такой фигни не творила. И, знаете, я все понимаю. Нет ничего «прогрессивного» в том, чтобы капитулировать перед парнем с красивыми глазами и сногсшибательной улыбкой, и, будь у Кью кривые зубы или вся кожа в шрамах от акне, велик шанс, что я бы плеснула ему в лицо острый соус «Табаско» и ушла восвояси. Но красота не дает покоя. Когда красивый человек проявляет к вам интерес, возникает чувство, словно вам преподносят подарок, и в тот момент я была девчонкой, которую, черт подери, осыпали подарками. Легкомысленной девчонкой. Впрочем, мне было девятнадцать лет.

– Послушай, – сказала я Кью, когда он отпер входную дверь, – кажется, не стоит…

Я не закончила предложение, потому что он улыбнулся улыбкой, которая согрела меня всю, в том числе ниже пояса. Какие уж тут возражения.

Он усадил меня на табурет и сфотографировал, а потом показал мне мое собственное лицо на мониторе компьютера и спросил, не приготовить ли мне что-нибудь.

– Джолоф? – уточнила я.

Он покраснел.

– Я думал про кое-что другое.

– То есть ты и правда готовить умеешь? – спросила я.

– Для тебя – умею, – ответил он.

Разговорами за кое-как состряпанным пад-таем [15], который мы ели сидя на полу, Кью проложил себе тропинку в мою жизнь. Я узнала, что он родом из тех самых Морроу, менее кичливого британского ответа Ротшильдам, и тут же стало ясно, откуда у студента деньги на такую квартиру. Он изучал фотографию и цифровое искусство. Он не понтовался. Голос подвел его не раз, словно у нас был не разговор, а собеседование, устный экзамен для допуска в мой мир. Казалось, будто Кью просунул руку в щель между пуговицами на моей блузке и выдернул у меня из груди сердце. И, между прочим, так и не вернул его на место. Тебе стулья нужны, заявила я. Значит, куплю стулья, ответил он, а затем ласково привлек меня за шею к себе и поцеловал. Мы долго болтали. Много целовались. В конце концов уснули на груде подушек, которые он имел наглость называть постелью, а утром я проснулась первой и воспользовалась возможностью запечатлеть его лицо в памяти. Позже, зашнуровав обувь и снова надев очки, я пораженно застыла в дверях. Меня что, на спор соблазнили? Ради галочки? Что дальше? При мысли о том, что я стала развлечением на одну ночь, мне стало тошно. Кью, застегивая рубашку, попросил меня подождать, и, пока он не спеша шел ко мне с другого конца комнаты, я вообразила себе сотню вариантов отказа.

А потом он переплел свои пальцы с моими.

Дейна чуть удар не хватил.

– Какого хрена? – рявкнул он, когда пару дней спустя я наконец набралась отваги сообщить ему новость. – Ты бросаешь меня ради какого-то белого хмыря?

Квентин вальяжно прильнул к дверному косяку и с вызовом посмотрел на Дейна. Тот задумался, но моя выходка скорее задела его гордость, чем разбила сердце. Через месяц он и думать обо мне забыл, подыскав себе девчонку, которая смотрела на него как на бога.

Несправедливо, как я уже сказала. Шансов у Дейна не было. Как и у меня, если уж на то пошло. То есть у нас с Кью. Мы влюбились друг в друга с разбега. Мой необоснованный цинизм по отношению к нему выветрился практически сразу же. Кью был исполнен уверенности: мы будем любить друг друга до скончания веков, мы поженимся, я – его вторая половинка. Я верила ему, потому что он не давал мне поводов думать иначе. Мы впервые занялись сексом на его постели из подушек, и я обзавелась не одной, а сразу двумя занозами в заднице, которые он вытащил пинцетом только ближе к вечеру, когда солнце скрылось за лондонским горизонтом. В кои-то веки меня не тревожило, что кто-то разглядывает мое тело; мне нравилось, как он смотрел на меня: будто не верил, что я реальная. За неделю время, которое мы проводили порознь, заметно сократилось; стопка моих вещей прописалась в углу его комнаты, его фотографии – на стенах моей. К третьей неделе мы перестали расставаться по ночам. К шестой неделе мои друзья, рассерженные и недоумевающие, почему я их забросила, устроили мне интервенцию, куда Кью явился без приглашения, зато с коробкой пончиков бенье [16] – и всех очаровал. Сраные пончики. Такой он был парень.