Мир глазами Тамы - Чиджи Кэтрин

– Ой! – воскликнула она, когда разглядела меня, я услышал это через стекло, единственную приглушенную ноту. – Это ты, правда?

Сидя на карнизе, я сказал то, что должен был сказать в соснах:

– Мар, Мар, Мар, Мар.

Свое первое слово. Первое человечье слово.

– Что? – проговорила она, а потом: – Роб!

Она открыла окно, и я повторил:

– Мар, Мар. Мар, Мар.

– Ты слышал?

– Ага.

– И что это, по-твоему?

– Он вроде как зовет свою мать.

– Он говорит мое имя, Роб.

Они уставились на меня, и я смотрел на них тоже.

– Дурь какая-то, – сказал он.

– А если птица зовет свою мать, это не дурь?

– Да. Так и есть. И то и другое дурь.

– Дурь, – сказал я. От этого слова в клюве стало влажно, как от вишневой кожицы.

– Охренеть можно!

– Не выражайся при нем.

– Чертовщина просто.

Я перепрыгнул с карниза на подоконник. Перебрался с подоконника на морозильную камеру. Мой правый глаз видел сгущающуюся за окном тьму, а левый смотрел на Марни, и она вовсе не собиралась свернуть мне шею, или раздавить меня, или застрелить, или отравить. В домах ничего такого не бывает. Я перевернулся на спину и стал ждать, когда Марни почешет мне брюшко, потому что любит меня.

– На этот раз мы его оставим, – сказала она.

А потом почесала мне брюшко.

Глава четвертая

– Может, это у нее гормональное? – спросил Роб. – После того, как она потеряла ребенка? После всего этого?

Мать Марни, которая жила по соседству вместе с сестрой Марни и ее мужем, сказала:

– Может, у нее в голове помутилось. Понятия не имею, что она там себе думает. Она сама себе наихудший враг.

– Пойдут сплетни, – бросил Роб. – Люди болтать начнут.

– Просто не обращай внимания.

– Он изображает сигнал треклятого будильника. В воскресенье я потянулся к будильнику звук выключить, но не тут-то было. Эта проклятая птица сидела в ногах кровати и верещала один в один как будильник. И смотрела на нас.

– А если ему какой-нибудь вольер во дворе соорудить?

– Она хочет, чтобы он жил с нами. В доме.

Мать Марни посмотрела на меня, сидящего на кухонном столе, и сказала:

– Это уже перебор. Они же паразитов разносят.

– И вообще они – вредители.

– Ну-у, – протянула мать Марни, – они еще и едят вредителей.

– Ну-у, – протянул и Роб тоже.

– Я знаю, что думают Ник и Анжи.

– Что у нее в голове дурь. И что у меня в голове дурь.

– Дурь, – сказал я.

– Божечки, – воскликнула мать Марни.

– Я же говорил, – сказал Роб.

– Думаешь, он… нас понимает?

– И у кого теперь в голове дурь?

– Чертовщина просто, – сказал я, и мать Марни повторила:

– Божечки.

Роб сказал:

– Это он не у меня набрался.

– …И они наняли дюжину филиппинцев, – вдруг заявила мать Марни, – потому что те работают быстро и хорошо.

– Привет, – сказала Марни, – о чем речь?

– О сборщиках фруктов, – ответила ее мать. – Нику и Анжи нужно снять урожай до дождей.

– До каких еще дождей?

– Это очень деликатная тема. Не надо было ее поднимать. Как твой день, все хорошо?

– Да, вполне. Я оформила витрину с осенней повседневной одеждой и убедила мать невесты отказаться от белого платья.

– Осенняя одежда! – вздохнула мать Марни. – Так рано!

– Твоя мама согласна, что этой птице будет лучше на воздухе. Я могу починить старый курятник, как тебе такой вариант? Сделаю несколько насестов, кормушку. Бассейн со спа-процедурами. Насчет спа – это, конечно, шутка. Но какую-нибудь лохань с водой обязательно там устрою.

– У нас есть свободная комната, – заявила Марни. – Она же детская. Никто ею не пользуется.

Мать Марни сказала:

– Все дело в том, что он не человек.

– Он считает себя человеком.

– Но он не человек.

– Как твой день? – сказал я.

– Как он это делает? – проговорила мать.

Я почувствовал, как скребутся во мне слова, которые я научился говорить. Как будто песку наглотался.

– Он просто попугайничает, – сказал Роб.

– Я соскучилась, – сообщила Марни. – Вы проголодались?

Роб продолжал:

– Главные проблемы начинаются ночью. Лежишь себе, спишь, умер для всего мира, и вдруг на тебе: «Гони их в загон!», или «Смотрите, какая экономия!», или «А теперь главная новость!». Если он не научится держать клюв на замке, я его в суп пущу.

– В сорочий пирог, – пробормотала мать Марни.

– Он – птица особенная, – сказала Марни. – Домашнее животное, питомец. Питомцев не едят.

– Мне бы хотелось задержаться и поболтать еще, – мать Марни встала, – но Ник и Анжи, наверное, умирают с голоду. Сегодня у нас на ужин будет ризотто.

Марни положила мне в блюдце мелко порезанное сердце, потому что любила меня.

– Мам, помнишь, у нас в детстве были такие штуки, тамагочи? Вроде яиц из пластмассы. Их надо было кормить, ухаживать за ними, а если они болели, то и лекарства давать.

– Пи-пи-пи, и так всю ночь напролет, – кивнула мать Марни.

– А если они умирали, им все равно можно было дать лекарство, чтобы они ожили.

– Мне даже приходилось батарейки прятать.

– Я назову его Тамагочи.

– Это японское имя.

– Сокращенно – Тама.

– А это – имя маори.

– Да.

– Но он – не птица маори.

– Да, мам, он не птица маори.

– Этих чертовых сорок вообще сюда завезли, – сказал Роб. – Из Австралии.

– Не маори и не японцы, – кивнула мать Марни. – Ладно, это вообще не мое дело.

В детской я спал в деревянной кроватке, которая выглядела как клетка, но не была ловушкой. С потолка свисали облака и звезды, окружавшие пухленький полумесяц и пухленькое солнце, по стенам плыли вереницы уточек, нарисованных кем-то, кто никогда не видел уток.

– Вот тебе мое колесо обозрения, – сказала Марни и поставила его на полку в конце моей кроватки-клетки: пластмассовая игрушка, в кабинках которой попарно сидели человечки. Когда Марни поворачивала ключ, кабинки начинали вращаться, поднимались и опускались снова и снова, а механизм игрушки вызванивал мелодию.

– Когда я была маленькая, оно было моим, – сказала она. – Помогало засыпать.

Один из пластмассовых человечков был безголовым.

Каждый вечер, когда приходило время гасить свет, Марни накрывала желтым одеялом меня и ненастоящего медведя. По ее словам, он стоил кучу денег, но ей для меня не жалко. Если его повалить, в нем как будто сердце стучало, а если снова посадить, он рычал. «Тук-тук – гррр, тук-тук – гррр». Я просунулся сквозь прутья кроватки и содрал клювом несколько кусков обоев, чтобы посмотреть, что под ними. Оказалось, там всего-навсего другие обои с рисунком из желтых плетеных картин с розами. Я расклевал и несколько стежков нитки на пузе медведя и повытаскивал оттуда белые шелковистые внутренности. Над окнами окошки поменьше поблескивали разноцветными стеклышками, похожими на листочки, или глаза, или вишневые косточки, или на ягоды, и когда сквозь них просвечивало солнце – настоящее солнце, – на пол ложились цветные пятна. Крошечные отверстия испещряли оконные рамы, половицы, дверцу шкафа и дверь в спальню, из них сыпалась древесная труха и собиралась в бледные кучки. Всю древесину здесь грызли жучки-древоточцы, и однажды дому предстояло обратиться в прах.

Марни и Роб спали в соседней комнате, в кровати под занавесками, которые Марни сшила сама. Там были подушки-думочки, обшитые лентами с крохотными бантиками, и думочки в оборках и кружевах. Думочки в форме сердечек, красные, розовые, атласные, прохладные на ощупь. Думочки с вышитыми маргаритками и мальвой, думочки с вышитыми котиками. На одной подушке был маленький сетчатый кармашек с сухой лавандой, которая уже не пахла. На другой красовался лоскутный домик, на крыльце у него лежал черный с подпалинами пес, а на третьей – загон с множеством овечек, каждая – из настоящей овечьей шерсти. Но все эти подушки были не для удобства, на них никто не лежал. Каждый вечер Марни складывала их на подоконник, а каждое утро, застилая постель, раскладывала точно в том же самом порядке. Клала на место каждую маленькую мягкую думочку. Так уж заведено в домах.