— Моё, — проговорила я спокойно, а у самой по спине пробежала толпа мурашек.
— Не стыдно?! — прорычал он, подойдя вплотную. Горячий, неистовый, мой.
А от него чужими духами пахнуло.
И в груди ледяное крошево вновь расцарапало кровавую рану.
— Я спросил, не стыдно?! Старая ты уже для подобного белья!
— А мне казалось в самый раз! — я встряхнула головой, прогоняя больную тягу.
Передо мной стоял вовсе не мой муж — а чужой мужчина, который только что держал в объятиях другую и называл её будущей женой! И началось ведь это не сегодня! Полгода, год назад — кто знает, сколько они вместе?
Я стиснула нутро в тугие тиски и холодно проговорила:
— Гарольд, зачем ты пришёл?
Он словно не ожидал вопроса и неожиданно застыл, быстро поморгал. Выдохнул с жаром и сунул руки в карманы брюк, вместе с моей тряпочкой.
— Пришёл убедиться, что ты действительно собираешь вещи, а не портишь моё имущество! Или как, например, любят некоторые обиженные истинные — режешь себе вены, — цинично проговорил он.
— Не дождёшься, — ответила я холодно и кивнула на сумку в руке. — Вещи я уже собрала. Осталось сесть в карету.
Говорить, что поеду к отцу, а не в монастырь, я не стала.
Просто двинулась к дверям, мимо мужа. Почти бывшего.
— Постой, я не договорил! — прорычал Гарольд, ухватив меня за локоть, и рванул на себя. Горячий, бешеный! Да что с ним?! Из-за трусов моих что ли?
— На меня смотри! — прорычал в лицо, и я подняла на него взгляд. — Я развожусь с тобой, но…
Муж покатал желваки, медленно выпустил меня из захвата и продолжил спокойнее:
— Но ты — всё равно моя истинная, Лисси! А это значит, я буду заботиться о тебе. В монастырь будут поступать регулярные переводы на твоё содержание. Не думай, что я совсем тебя бросаю. И будет охрана.
— Охрана — думаешь, сбегу? — съязвила я.
А на локте всё ещё горели огнём следы от прикосновения. Жаром палили.
— Охрана — чтобы ты не пострадала, — понизил голос Гарольд. — Потому что должность, которую я получил…
— Милый? — в коридоре послышался цокот каблуков. — Куда ты пропал? Хотел показать мне дом, а сам… Ах, вот что? — Кристал застыла в дверях. — И что это значит, дорогой?
Девушка упёрла руки в бока и вперилась в меня высокомерным взглядом.
— Ничего, всё в порядке, — хрипло ответил Гарольд и тут же притянул свою молодую девочку за талию. — Алисия уже уходит.
— О, это комната была спальней? — прощебетала девушка, осматривая пространство, будто меня в нём уже не было. — Я думаю, перед продажей тут стоит всё перекрасить, а то слишком по-старушечьи. А старушечье жильё стоит дешевле.
Перед продажей?!
Сердце защемило, когда эта чужая девочка заговорила о продаже МОЕГО дома! Столько сил и труда я вложила в эти стены — мы ведь с Гарольдом строили его с нуля на пустыре. Сначала это был маленький домик, а потом появились флигели, переделали фасад — и образовался настоящий дорогой особняк. Каждую комнату я окрашивала собственными руками, подбирала мебель. Я сама разбила во дворе сад с нуля и выращивала в нём чудесные розы.
Как можно этот дом продать? Ведь в нём вся история нашей семьи! Здесь росли наши дети! Разве можно это перечеркнуть одним махом?
Почему-то собирая сумку и уходя, я не воспринимала так остро, что всё закончилось, но дом… Я ведь думала, что наш особняк унаследует сын, а потом внуки…
А теперь тут хозяйничает другая женщина.
Но хорошо, что Гарольд и его девочка были оба заняты рассматриванием стен и не видели, как дрожали мои губы и тряслись пальцы, из глаз выкатились горячие слёзы. Я закусила кулак и беззвучно пошла. К двери. Пока не видят. Не надо, чтобы они видели меня такой, совсем разбитой.
— Мать! У тебя так вкусно пахнет, я бы поел! Может, подашь обед? — в коридоре в меня влетел Мэтью и чуть не сбил с ног.
11
Сын стоял в алом мундире с золотыми эполетами: высокий, красивый, длинные тёмные волосы убраны в небрежный хвост. А глаза ярко голубые — от меня унаследовал — и взгляд чистый, светлый, искрится от головокружительных взлётов.
Мэтью принял выбор отца, радуется новым возможностям, и я должна бы рассердиться на него, что не пожалел меня. Но на что сердиться? На что?
Ведь сын же, сама растила и вырастила вот такого, какой есть. И я радовалась за него, правда радовалась. Ему теперь открыт путь к звёздам, и теперь только от него самого зависит, как он справится. И уж еды я для него не пожалела бы.
— Пойдём, — проговорила я.
И мы пошли в столовую.
Я поставила свою тощую дорожную сумку на низкий столик у плиты, привычно достала тарелку и приборы из комода, поставила перед сыном на стол. Со всех блюд сняла крышки.
Сын быстро бросил салфетку на колени и схватился за вилку, накалывая кусочек дичи.
— Я очень голоден, — жуя проговорил Мэтью. — Вчера проходил испытания в академии — все силы высосали заклинанием истощения. Но приняли. Приняли в академию — и это главное!
— Ты молодец. Я очень за тебя рада, — проговорила я.
Я тоже устроилась за столом, но села на самый краешек, как гостья, и глядела, как сын уплетает приготовленный мной праздничный ужин. Болезненное удовлетворение распирало грудь, что старание было не в пустую. Хорошо, что хоть кто-то поест. Но не покидало гнусное чувство, будто я сидела на собственных поминках. Я не права, что сижу тут и смотрю — как будто подсматриваю! Это ведь уже не моя жизнь. Не моя кухня, не мой дом. И сын уже решил жить без меня.
Довольно, больше нельзя оттягивать неизбежное. Нужно уходить, пока не потеряла лицо. И я подтянула к себе сумку. И встала.
Сын оторвался от тарелки и поглядел на меня.
— Спасибо, мать! Очень вкусно! — Дожевал кусок, закинул сверху ещё один и вскочил, поправляя мундир: — Ладно, я побегу заберу свои вещи — а то отец сказал по быстрому!
И пролетел вперёд меня, дожёвывая на ходу. Правда, напоследок обернулся и сказал, поглядев в глаза:
— И не волнуйся, мать, я буду тебе писать, чтобы ты на старости лет не скучала!
— Спасибо, сынок, — проговорила я, мягко улыбнувшись.
Но как только сын скрылся на лестнице, я прижалась лбом к холодной штукатурке стены, перебарывая дрожь на губах и подкатывающие слёзы. Неужели я теперь в самом деле старуха и всё для меня кончено?
