Затаив дыхание, Владимир наблюдал за тем, как мальчишка осторожно взял свечу и начал обходить горницу, зажигая от нее другие, расставленные Рыжем еще утром.
— Понял ведь, — прошептал Лён. — Видишь, старый? А ты говорил: «Хворый, хворый…» Представляешь, как он изменится, если с ним по-человечески обращаться?
— Еду неси, — буркнул Рыж. — Мертвые приходят голодными.
Владимир открыл ставни, приглашая дедов, приглашая всех, кого они потеряли, и увидел, что свечи горели в каждой соседской избе. Люди готовились, ждали, помнили почивших и не боялись их.
Мальчишку Лён усадил рядом с собой, что-то шептал ему, и Владимир вдруг понял, что молодой охотник от Рыжа взял куда больше, чем им казалось. Когда они его подобрали, старый друг так же тихо наставлял его, учил уму-разуму — и ведь вырастил из измученной души настоящего человека.
Скрипнула половица. Легкий ветерок коснулся виска, скользнул дальше, принеся с собой запах влажной земли. Пламя свечей задрожало. Владимир обвел взглядом пустые миски, оставленные для незримых гостей, взялся за ложку. Друзья тоже посерьезнели: Рыж склонил голову, Лён зажмурился, только побледневшие губы шевелились. Мальчишка же сидел прямо, будто кол проглотил, глядел в одну точку.
Владимир должен был думать об ушедших, должен был просить у них мудрости и покровительства, но вместо этого мысленно решал, стоит ли рассказывать осиротевшему бедняге о сестре, которую спасли и обрекли на тяжелую безрадостную жизнь.
«А как называть его? — раздумывал Владимир. — Об имени ни староста, ни баба из приюта не обмолвились. А если Рыж продолжит упрямиться? Уговаривать или…»
Зашумели колосья. Он снова стоял в поле, и простиралось оно до самого края земли. И черный дым глаза не резал. И пахло нагретой землей, а не стыдом и смертью. Плечом чувствовал: рядом кто-то стоит. Но не поворачивался, боялся спугнуть.
— Вечер хороший такой, — прошелестел до боли знакомый голос, который Владимир успел позабыть. — Каша вкусная получилась.
— Лён готовил.
— Ты кашу никогда не любил.
— Так мать всегда на молоке делала, а меня от него тошнит с самого детства.
— Точно… Забыл, представляешь? А раньше помнил.
Помолчав, Владимир нашел в себе смелость спросить:
— Ты прежде не приходил. Почему?
— Земля держала. А ты думал, что я зол на тебя?
— А то. Зол или… Или обратился нечистью снова. Не нашел покоя.
— Нашел. Но забывать стал. Ни дома не помню, ни радости. Только землю, тяжесть, что на грудь давила. Собак. Так плохо без них.
— Я должен был тебя защитить. И тебя, и матушку, — выпалил Владимир и снова почувствовал себя мальчишкой, запертым в неповоротливом теле. — Мне с тех пор никогда так страшно не было, а повидал я всякого.
— Сожалеть до самой смерти можно, да только это не изменит ничего. Сбрось этот груз, прости себя и иди дальше. Я-то тебя давно простил.
— Мирослав…
Повернулся, уставился на ронявшего слезы Лёна. В горнице стояла тишина, только тяжело дышал Рыж, сжавший кулаки так, что побелели костяшки.
Мальчишка придвинул к Владимиру блины и смотрел на него большими, еще по-детски распахнутыми глазами. К нему никто не пришел. Мать-ведьма лишила его не только нормальной жизни, но и защиты рода.
«Заберу. Даже если придется от Рыжа уехать, все равно заберу», — решил Владимир. Он больше не сомневался.
Утро наступило поздно — встреча с мертвыми забрала все силы. Владимир лежал на плаще у печи и смотрел в потолок. Уже понял, что Рыж увел мальчишку обратно в приют, пока Лён спал. Расставаться с другом не хотелось, но поделать Владимир ничего не мог — дал себе слово, а забирать обещания, данные в такие ночи, нельзя.
— О чем думаешь? — С печи свесился лохматый Лён.
— О том, что нам с тобой придется без Рыжа дальше обходиться. И без остальных тоже.
— Справимся.
— Больно ты беспечен. Охотиться впятером всяко лучше, чем вдвоем.
— Втроем, — поправил Лён. — Обучим мальчишку, он смышленый.
— Худой, даже меч не удержит.
— Стрелять из лука будет.
Лён спрыгнул с печи, потянулся, оглядел горницу. Подумал, присел на корточки и спросил:
— Как звать его будем?
— Не знаю, — проворчал Владимир. — Иван?
— Глупость какая! Ты бы сына своего Иваном назвал?
— А почему нет? Может, он свое имя скажет, когда придет время.
— А до той поры мы его «эй ты» звать будем? — Лён покачал головой. — Давай по справедливости: мы решили взять его с собой, так пусть и носит наши имена.
— Лён-младший? — Владимир не сдержался и фыркнул, усаживаясь.
— Владлён, — выпалил Лён. — Всегда рядом с ним будем, даже…
— Нет такого имени. И звучит как гриб какой-то.
— Сам ты гриб! Раз у него два старших будет, так пусть и носит наши имена! А в старости все свое добро ему передадим.
— Какое добро? Лошадей и мечи? — Владимир хмыкнул. — Или плащи драные?
— Хорошее имя, необычное, — продолжал стоять на своем Лён.
— Не ложится на язык.
— Ты медведь упрямый!
— А ты мальца на новые страдания обрекаешь таким именем!
— Так придумай получше!
Владимир поднялся, провел пятерней по волосам, задумался. Защиту свою мальчишке пообещать таким именем — мысль хорошая, но звучит оно до того плохо!..
— Владлен, — тихо выдохнул он.
Лён почесал отросшую щетину и нехотя сказал:
— Звучит и правда лучше. Но я чувствую себя обиженным.
— А ты не обижайся. — Владимир хлопнул друга по плечу. — Пойдем, нужно забрать мальчишку, пока он окончательно в людях не разочаровался. Подумал, поди, что взяли его поиграться, а утром в приют вернули. Ну и козлы мы в его глазах сейчас.
— Вернул-то его Рыж, — заметил Лён, выпрямляясь. — Так что козел только он.
— Так ему в лицо и скажешь, когда прощаться будем.
Собирались споро: набили едой сумки, лучины поделили, оставили Рыжу достаточно всего, что могло понадобиться в пути. Сердце у Владимира было, конечно, не на месте, но что поделать? Не то Лён его убедил мальца забрать, не то встреча с братом меж Явью и Навью, но уехать и оставить его в приюте он просто не мог.
Дверь тихо открылась, Владимир резко развернулся и встретился взглядом с Рыжем. Тот стоял на пороге, хмурил кустистые брови и выглядел что твой разгневанный батя.
— Куда это вы собрались?
— Дело такое, — торопливо начал Лён, — мы покумекали и решили, что дальше наши дорожки расходятся. Не хочешь еще одного желторотого птенца воспитывать? Понимаем, довольно с тебя. Но мы…
Рыж угрожающе насупился и стал наступать на Лёна. Владимир хотел было встать между ними, но Рыж вдруг прорычал:
— Такого вы обо мне мнения? Решили, что сердце у меня каменное? Или что я слишком стар, чтобы еще одного щенка на лапы поставить? Так хрен вы угадали, ясно?
В горницу робко вошел мальчишка. Довольный, румяный, с большущим калачом в руках и перепачканным чем-то сладким лицом. И одежки на нем были новые: грубая рубаха, сапожки, отделанные кожей штаны, чтоб сберечь самые важные места. Плечи покрывал сшитый по размеру плащ. Черный.
— Чтоб я сдох… — выдохнул Владимир.
А Лён ничего не сказал, сгреб Рыжа в охапку, звонко чмокнул в лысую макушку, за что тут же получил тычок под ребра.
— Еще сопли разведи, — проворчал Рыж.
— Все монеты истратил? — сдерживая улыбку, спросил Владимир.
— До последней.
— Значит, пора ехать. — Лён подхватил седельную сумку. — Владлен, поедешь со мной!
— Влад… кто? То есть себя вы в имени упомянули, а калачи ему я покупал?!
Владимир вышел из избы и потрепал мальчишку по волосам. Никогда ему не было так хорошо. Так спокойно.
Он улыбался.
День урожая
