Моя по волчьим законам - Эльденберт Марина

Сейчас она тоже боится. Сильно.

Но мама держится, пока не замечает меня.

— Мишель! Что ты здесь делаешь?! Немедленно иди в свою комнату!

Мои глаза наполняются слезами: мама никогда на меня не кричит. Она всегда со мной ласковая и нежная, даже когда злится.

— Мамочка, — ною я.

— Иди и не спорь!

— Милая девочка, — произносит страшный мужчина. — Будет жаль, если с ней что-то случится.

— Мишель! — мама рычит, как пойманный в капкан зверь, а потом бросается ко мне и толкает в сторону кухни. Там черный ход, и мы выскальзываем из дома, бежим сначала по заднему двору, а после через калитку в лес. Я слышу звук ее торопливых шагов. Мне страшно, я захлебываюсь слезами, и единственный якорь, который меня держит — мамина ладонь.

Рывок — и я не чувствую ладонь. Я не чувствую мамино прикосновение.

Оглядываюсь и понимаю, что ее схватили. Тот страшный мужчина: он тащит ее обратно к дому. И не только он, я вижу других людей, которые у меня на глазах превращаются в чудовищ. Они огромные, мохнатые тела и желтые пугающие глаза. Когда они двигаются ко мне, я начинаю визжать так, что у меня самой закладывает уши.

— Мишель! — кричит мама. — Беги! Прячься!

Я срываюсь с места и бегу. Бегу в чащу леса, задыхаюсь, мое маленькое сердце бьется в груди так сильно, словно готовится ее покинуть. От ужаса.

Бегу и, споткнувшись, падаю в рыхлую от недавних дождей землю. А за моей спиной чудовища…

Я вынырнула из своего знакомого кошмара и попыталась сесть. Голова болела так, словно мы с соседками прикончили весь бар в клубе, а в горле образовалась пустыня. С моих губ тут же сорвался не то стон, не то хрип. Кажется, голос совсем пропал, и даже мысли казались мне громкими. Попытка открыть глаза привела к тому, что меня начало мутить. Но в моем желудке со вчера даже глотка пива не было, так что блевать мне нечем.

И почему я решила, что это было вчера?

Я сделала глубокий вдох-выдох и предприняла новую попытку соскрестись с того, на чем я лежала. Проморгавшись, я поняла, что нахожусь не в сыром подземелье, а на нормальной кровати в гостиничном номере. Вернее, в комнате, очень похожей на гостиничный номер: здесь не было окон, а единственным источником света был бра на стене. Может, я была неправа насчет подземелья? Потому что эта безликая комната могла находиться где угодно: как в подвале, так и на большой высоте.

Кроме кровати здесь было кресло, подвесные тумбочки, большой телевизор на стене, столик, дверь в ванную. За углом виднелась еще одна дверь, и когда я поднялась с кровати, смогла убедиться в том, что она заперта. Зеркало подсказало, что выгляжу я отвратно, а синяки на шее — что все случившееся мне не приснилось.

Встреча с Шимланом, его слова проявлялись в моей памяти словно старая кинопленка. Часть я помнила, а часть будто окончательно стерла гадость в моей крови, которую он мне вколол и от которой меня шатало из стороны в сторону.

Он сказал, что продаст меня на торгах.

Маму тоже… продали? Украли и продали! А меня даже похищать не пришлось. То-то он радовался, что я пришла к нему сама!

Дерьмо!

Говорил Венс не соваться в это одной. Говорил, что одной мне не справиться. Но я была одна. Единственная, кому небезразлична судьба мамы. Полиция ничего не нашла, дело закрыли: те, кто ее забрал, не оставляли следов. Поэтому мы с папой искали собственными силами. Он умер за несколько месяцев до того, как я вышла на шакалов. В день его смерти я поклялась ему, что не оставлю поиски. Узнаю, что с ней случилось. Освобожу ее, если она пленница.

А теперь все зря? Я повторю ее судьбу?

Мой взгляд упал на кресло, и я увидела свою сумку. Доковыляла, схватила ее, но, конечно же, не обнаружила там антиген.

— Бесы, — простонала я и вся подобралась, когда открылась входная дверь.

— Привет!

Никого страшного за дверью не оказалось. Вошедшая девушка в мини-юбке, коротком черном топе и колготках в сетку несла поднос с едой. Ее длинные светлые волосы были стянуты в высокий хвост, алая помада и черная густая подводка придавали хорошенькому лицу агрессивности.

— Прежде чем ты совершишь глупость, — сказала она, когда я шагнула к ней, — хочу предупредить, что за этой дверью злые волки. Очень, очень много злых волков, поэтому…

Она не договорила, но мне хватило. Шимлан наверняка запретил ко мне прикасаться: если он хочет продать меня на аукционе, значит, я должна оставаться девственницей. Тем не менее я прекрасно знала, как имани действует на вервольфов и вероятность того, что кому-то из молодняка сорвет крышу несмотря на приказ альфы, несмотря на опасность клятвы, способной убить — очень и очень велика.

Да, я в свое время изучила про этих зверей все и знала, как действует клятва, данная альфе: она нерушима физически. Если кто-то захочет предать, пойти против главы стаи, поставить под сомнение его слово или приказ, ему будет очень больно. Или смертельно больно. В зависимости от нарушения.

От бессилия захотелось выругаться, и в первую очередь обозвать последними словами себя, но… я действительно отчаялась. Мы с отцом тратили все деньги на детективов по всему миру и, когда нас привели к шакалам, полиция снова отказалась реагировать. Триция — удивительная страна. Наши стражи порядка станут заморачиваться, если только под окнами кого-то в открытую убивают. Спасать женщину, похищенную зверьем — нет, это не к нашему государству. Зато если кто-то не доплатил три пейля* в налоговую казну — за вами уже выехали.

Мой отец был ученым, исследователем. Он всю свою жизнь посвятил изучению аномальных зон во всех уголках мира, возможно, их воздействие в итоге его и убило. Когда у него обнаружили смертельную болезнь, врачи однозначно называли причиной именно его работу.

До того, как мама исчезла, он работал много. После того… еще больше. Я была предоставлена самой себе. По какой-то причине звери меня не забрали вместе с ней, и я до сих пор не знала, что отвело волков от меня. Им не составило бы труда догнать меня даже сейчас, в два счета, что уж говорить о маленькой девочке. Той ночью я потеряла сознание, а очнулась в холодном лесу.

Наш райончик стоял на отшибе, и я постучалась к соседке. Та вызвала полицию, но долго поиски мамы не продлились. Мне вообще мало кто верил, как раз по той причине, что я выжила. На мне не было ни царапины — кроме тех, что нанесли ветки и падение.

После того случая мы с отцом переехали, он снял простенькую квартиру поближе к центру, в которой началась моя взрослая жизнь. Я научилась сама себе готовить, научилась собирать папу в поездки, научилась не плакать, когда очередной детектив говорил, что нити обрываются. Первые годы мы с ним отчаянно надеялись, и не плакать было сложно. Потом становилось все легче, легче и легче, ведь когда разочарование следует за разочарованием, к этому привыкаешь.

Я была благодарна отцу за то, что не сдавался до последнего. За то, что всеми силами поддерживал меня в том, что мы ее найдем. Хотя все друзья и родня советовали забыть и жить дальше, советовали ему жениться снова, чтобы у меня была мать — и так у нас не стало ни друзей, ни родни. Мы перестали с ними общаться, у нас с папой была одна боль на двоих, одна цель, а потом не стало его.

Наверное, именно это сделало меня безрассудной и привело туда, куда привело. Сначала в Легорию, куда я нашла возможность перевестись из университета Триции (обещание закончить обучение я тоже дала отцу), а после — в «Шангрилу», к Шимлану и в эту импровизированную тюрьму.

Что сделано то сделано, об этом жалеть бессмысленно. Эту простую жестокую истину я усвоила в детстве. Бесполезно посыпать голову пеплом и винить себя за то, что уже произошло. Надо думать, что с этим делать. Здесь и сейчас.

— Ты одна из наездниц Шимлана? — спросила я.

Девушка расхохоталась, ставя поднос на тумбочку.

— Владыка, нет! Они не занимаются обслуживанием живого товара. Они вообще не прислуживают.