Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков - Колпакиди Александр Иванович

Применение чрезвычайных карательных мер не планировалось. Отмечалось, что „буде Комитет усмотрит, что спокойствие общественное встревожено быть может, приемлет разумные меры к восстановлению безопасности“. Например, если бы по Петербургу поползли разные неблагоприятные для правительства слухи, Комитет должен был бы, не вызывая в обществе подозрений, распространить доброкачественную информацию. Министр внутренних дел, которому были подчинены все губернаторы, должен был снабжать членов Комитета и сведениями о настроениях в губерниях. В случае же обнаружения преступлений, заслуживающих внимания Комитета, его членам предписывалось действовать на основании норм „Устава благочиния“. Кроме того, выражалась уверенность, что „опытность и проницание особ, составляющих Комитет, покажет им разность между маловажными и обычными слухами, кои внимания не заслуживают, и теми, которые проистекают от Злых Намерений и вредными впечатлениями угрожают“.

Таким образом, по своему замыслу „Комитет высшей полиции“ был не столько органом политического розыска, сколько органом политического контроля: он должен был не столько карать, сколько бдительно следить за настроением общества как в столице, так и во всей империи и благотворно влиять на него. Кроме всего перечисленного, в обязанность Комитету 5-го сентября вменялась забота об „отвращении недостатка и дороговизны жизненных припасов в Столице“. Нужно отметить, что борьба с дороговизной была задачей крайне актуальной: с 1805 года Россия вступила в период практически беспрерывных воин, что естественно сказалось на состоянии русской финансовой системы: начался период резкого падения курса русских бумажных денег. С 1806 по 1808 год курс бумажного рубля упал, соответственно, с 78 до 48 копеек. Между тем, и сам государственный бюджет находился, мягко говоря, в расстроенном состоянии. Например, в 1807 году в бюджете Российской империи расходы превышали доход в полтора раза. Заметим, что все эти необычные, с нашей современной точки зрения, задачи Комитета вытекали из представлений о компетенции „полиции предохранительной“, о которой говорилось в уже упомянутой записке М. М. Сперанского.

На первый взгляд, Комитет выглядел довольно безобидно: лишь абзац, в тексте которого фактически санкционировалась перлюстрация, Александр I при чтении проекта задумчиво отчеркнул карандашом. Тем не менее, ни у императора, ни у его ближайшего советника не было уверенности, что общество адекватно воспримет их нововведение: память о Тайной экспедиции была еще слишком свежа. Поэтому заканчивалась записка Новосильцева следующим образом: „Само собою разумеется, что существование сего Комитета, равно и советования его по вышеуказанным предметам и сношения с полициею и Дирекцией почт, должны сохраняемы быть в совершенной тайне: дабы не возродить в обществе напрасного опасения, что предстоит какое зло, и через то не нарушить его спокойствия. А по сему для производства, по делам в Комитете производящимся не назначать особых чиновников и исправлять оные в департаменте министерства внутренних дел“. Кроме того уточнялось, что „все предписания, которые Комитет за нужное признает сделать, даются от лица того министра, до которого оное касаться будет, по вверенным управлению их делам“. Остается, однако, загадкой: как при таком характере делопроизводства должен был директор почт или обер-полицмейстер понять, сколь важный орган отдает ему распоряжение. Тем более, если это предписание могло требовать от подчиненных прямого нарушения закона, например, при осуществлении перлюстрации.

Очевидно, что проект Н. Н. Новосильцева пришелся подозрительному и ревниво относившемуся к своей самодержавной власти Александру I по душе. Очевидно хорощо знавший своего августейшего друга, Новосильцев учел все особенности его характера. Во-первых, Комитет высшей полиции был временным органом, учреждавшимся лишь на период отсутствия в Петербурге императора, уезжавшего в действующую армию. Во-вторых, статья восьмая „Наставления“ Комитету высшей полиции гласила: „О том, что заслуживает внимания ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА или требует ВЫСОЧАЙШЕГО разрешения, Комитет немедленно доносит ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ“. Эту статью, читая записку Новосильцева, Александр I тоже отчеркнул карандашом. Таким образом, особого высочайшего внимания удостоились лишь два положения новосильцевского проекта: одно, подчеркивавшее незыблемость монарших прерогатив при разрешении всех вопросов „до высшей полиции относящихся“, и второе, – санкционировавшее перлюстрацию – прямое нарушение закона. С этим фактом „законолюбивый“ Александр I, очевидно, решил все-таки примириться. Уже тогда роль перлюстрации в политическом контроле была высоко оценена. Естественно, что при предписанном „Наставлением“ Комитету 5 сентября 1805года способе делопроизводства он не мог оставить в архивах заметные следы своей деятельности, даже если бы эта деятельность была активной. Это обстоятельство и дало, по-видимому, основание многим историкам утверждать, что Комитет высшей полиции так никогда и не приступал к работе. При ближайшем же рассмотрении вопрос не представляется столь ясным.

В 1816 году Комитет охранения общей безопасности, учрежденный взамен Комитета высшей полиции, составлял список „секретных арестантов“, содержащихся в разных губерниях Российской империи. И вот что интересно: в Суздальском Покровском женском монастыре находились две арестантки – Кузьмина и Онуфриева, „коих определением министров военных сухопутных сил, юстиции и внутренних дел (то есть состава Комитета 5 сентября 1805 года. – Ф. С.) 27 ноября 1805 года положено: за рассеивание Владимирской губернии Александровской округе в экономическом селе Нушпове скопческой ереси заключить в Суздальский женский Покровский монастырь. О перемене участи их доныне ничего неизвестно“. Сохранились и два архивных дела, в самих названиях которых содержится указание на Комитет 5 сентября 1805 года. Эти данные позволяют с уверенностью утверждать, что задуманный Новосильцевым и одобренный Александром I план межведомственной координации деятельности высшей полиции был приведен в исполнение. Вместе с тем, деятельность Комитета 5 сентября 1805 года была, очевидно, довольно вялой, если не оставила более заметных следов. К 1807 году Комитет уже полностью бездействовал, что видно из отношения военного министра, главнокомандующего в столице С. К. Вязмитинова к министру юстиции князю П. В. Лопухину. Из документа явствует, что министры-члены Комитета давно уже не собирались, да и с самой инструкцией, написанной когда-то Н. Н. Новосильцевым, министр не знал, что делать. Поэтому он, получив указ о создании Комитета охранения общей безопасности – фактического преемника Комитета высшей полиции, с радостью сдал секретную инструкцию в его архив. Так что вряд ли справедливы утверждения некоторых историков, будто „5 сентября 1805 года перед отъездом в армию, он (Александр – Ф. С.) фактически восстановил Тайную экспедицию, которая с такой помпой была упразднена в первый же месяц его царствования“. Комитет высшей полиции не являлся особым ведомством, а лишь межведомственным координационным совещанием. Его также, очевидно, не приходится равнять с Тайной экспедицией по активности деятельности. И, наконец, о применении пытки при допросах уже не могло быть и речи, да и бороться созданный в 1805 году орган высшей полиции должен был прежде всего с иностранными агентами, а не с болтунами, произносившими „предерзостные слова“ в адрес императора.

Вместе с тем внешнеполитическая напряженность нарастала день ото дня. С известием о каждом новом поражении, полученном от Наполеона, в России все больше и больше опасались французских шпионов. Правительство готово было видеть вражеского агента едва ли не в каждом пересекавшем границу иностранце. В этой обстановке исключительную важность для русского правительства приобрел политический контроль, главным образом – за иностранцами. Инициатором совершенствования системы политического контроля за иностранными подданными стал человек, имевший весьма отдаленное отношение к вопросам организации высшей полиции, – министр иностранных дел барон А. Я. Будберг. 30 сентября 1806 года, он направил отношение министру внутренних дел В. П. Кочубею, в котором доводил до него свое высочайше одобренное мнение об усилении наказаний для французских шпионов. Кратко осветив состояние отношений с Францией, Будберг предостерег об „известной системе тамошнего правительства употреблять везде лазутчиков, происки которых и доставляемые от них сведения, оно с такою деятельностью обращает к своим выгодам“. Далее министр иностранных дел выступил с конкретными предложениями по усилению наказания для лиц, уличенных в шпионаже. „Ограничить при нынешних обстоятельствах, – писал он, – наказание людей, уличенных в таковом преступлении, только высылкой за границу мне кажется недостаточным. У злодеев, употребляемых правительством, которое не знает ничего священного и которое почитает все дозволенным, дабы успеть только в своих замыслах, должно отнять все способы быть вредными, для сего, полагал я, чтобы людей, которые изобличены будут в шпионстве или сношениях с французским правительством, наказывать впредь ссылкой в отдаленные места империи, где иметь за ними бдительнейшее наблюдение, дабы они не могли вредить пользам государственным“.