Боярыня Марфа (СИ) - Теплова Арина

В моём же сердце до сих пор сидел занозой Кирилл. Воспоминания о нём бередили мою душу и вызывали жар в теле. Только после разлуки с ним, когда Сидор насильно увёз меня, и потом, когда мы уехали с мужем сюда, я осознала, что Черкасов всё же сумел зажечь в моём сердце любовь. И произошло это очень поздно. Теперь мне оставались только страдания и воспоминания о прошлом. А я постоянно думала о том, что всё могло бы сложиться по-другому, понимая, что с Кириллом я действительно могла бы быть счастлива в этом мире.

Я старалась забыть о Черкасове, но это оказалось непростым делом.

Послышался скрипучий звук калитки. Я обернулась. Домой вернулся Фёдор, на его спокойном волевом лице я заметила довольную улыбку. С ним на двор вошёл некий мужчина в зеленом кафтане и шапке с меховым околышем, по виду стрелец или служивый человек.

— Ну всё, жена, обо всём договорился. Через две седмицы едем на запад, новое место смотреть.

Я быстро вытерла о передник влажные от мокрого белья руки и приветливо сказала:

— Я очень рада, Фёдор Григорьевич.

На людях я всегда называла мужа по имени отчеству, так было положено. Только наедине могла позволить величать его по имени, по-простому.

— Это десятник Истома Бобрин, — представил муж стрельца. — Со мной в путь поедет. Воевода ещё четырёх служивых людей даст. Истома — главным над стрельцами теми.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с мужчиной.

Он ответил тем же, чуть поклонившись головой. На мой немой вопрос Адашев ответил:

— В тех местах неспокойно. Лихие людишки нападают часто. Так что стрельцы мне в охрану будут.

— Может, пройдёте в дом? Щи ещё горячие, — спросила я.

— Да, накорми нас, Марфутка, для того и пришли.

Оставив помощницу Мирку с бельём, я поспешила в дом за мужчинами.

Быстро накрыла на стол. Поставила соленья, грибы, налила супа. Отрезала краюху хлеба. Теперь я пекла его сама в русской печи, меня научила Мирка, и я очень гордилась собой от этого. Мужчины начали обсуждать предстоящий вояж, я же тихонько осталась стоять у печки.

Мы жили хоть и небогато, но еда и одежда у нас всегда были. Я не знала, где Федор берет деньги, но знала, что он часто консультировал местного воеводу по управлению и развитию местных селений. Все же раньше Адашев состоял в Новгородской думе и наверняка был хорошим управленцем. И сейчас Федор был кем-то вроде советника воеводы, и, видимо, тот и давал мужу деньги.

— С нами сядь, поешь, — велел мне Федор.

Я удивленно кивнула. В те времена женщинам-боярыням было не положено есть вместе с мужчинами за столом, да еще и с гостями мужского пола. Но здесь, в Беломорье, Адашев стал как-то приземленнее, более походил на простого мужика. А может, и всегда таким и был. Я не знала о том, ведь я не жила с ним, когда он был богатым боярином.

Я присела с мужчинами. В разговор не вмешивалась, а только налила себе чаю из самовара. Слушала, что они планировали, и в какой-то момент все же спросила:

— Получается, вы одним разом хотите в два места съездить, Фёдор Григорьевич?

— Да, рудники те почти рядом расположены, в пяти верстах друг от друга, — ответил Федор. — Думаю, месяц на то уйдет. А потом и на третий поедем.

— И тогда можно будет ехать в Москву к царю? — нетерпеливо спросила я.

— Надеюсь, весной уж поедем, Марфутка. Но к лету-то точно.

— Я бы на твоём месте, Фёдор Григорьевич, ещё к игумену Герману на Соловки заехал, — предложил Истома, подкручивая густой светлый ус. — Он может подсобить с обустройством рудников, подсказать, что и как. Всё ж Соловецкий монастырь уж какой год все промыслы здесь окормляет. А ты, как я понимаю, хочешь над слюдяными рудниками власть от государя получить.

— Хотелось бы, но сначала надо своё имя доброе обелить, а потом уж и остальное у государя просить.

В этот момент с улицы в горницу вбежал Андрейка и радостно закричал:

— Батюшка, матушка, там Потапка приехал! На жеребце рыжем!

— Кто? — удивился Фёдор.

Я же быстро подошла к окну и распахнула его.

Действительно, во дворе стоял всадник, который едва спешился и закричал мне:

— Доброго здравия тебе, Марфа Даниловна!

— Потап! — воскликнула я обрадованно. — Заходи в дом! Лошадь к столбу пока привяжи.

Глава 65

Федор тоже подошел к окну и, окинув взором мужика, своего бывшего холопа, быстро обернулся к Истоме и распрощался с ним. Десятник поклонился и покинул наш дом.

Когда Потап появился в горнице, я по-дружески обняла его и спросила:

— Как ты нашел нас?

Я знала, что Федор никому в Новгороде не говорил, куда мы едем, и что вообще остался жив, чтобы избежать повторного пленения. И только Потап знал, что мы сбежали от Сидора, но он обещал хранить молчание, однако и он не знал куда мы едим.

— Не серчай, боярин. Сестрица твоя Фекла рассказала, что в Беломорье вы подались. И в письме, что голубь прилетел от тебя, сказано было, что удачно добрались до сюдова.

— Зачем же она, дура, языком треплет! — возмутился Адашев. — Я же велел ей молчать!

— Так она только мне и сказала, а я более никому, Федор Григорьевич.

— Где двое знают, там и вся округа сплетни те знает. Видимо, скоро царских псов ждать надобно. За мной придут, а я еще государю гостинец не приготовил.

— Может, обойдется все, Федор? — попыталась успокоить я мужа, который мрачно нахмурился, явно ожидая беды.

— Так уже обошлось! — воскликнул Потап как-то радостно. — Я для чего приехал то к тебе в такую даль, боярин! Весть добрую привез.

— Какую такую весть? — спросил подозрительно Федор.

— Хорошую! Говорю ж тебе, Федор Григорьевич. Я ведь раньше хотел поехать, да не знал, где вас искать. А как слух по Новгороду пошел, что не виновен ты в измене царской, так твоя сестрица сама меня нашла да сказала, где тебя искать.

— Ничего не пойму, Потапка. Как не виновен я? Объясни все толком.

— Объясню, только бы мне водички испить с дороги, да коню моёму тоже. Скакал последние сутки без продыху, чтобы быстрее тебя обрадовать, боярин. В горле все пересохло.

— Марфутка, дай ему, — велел Федор. — Сынок, сходи на двор и коня напои да сена ему дай.

— Слушаюсь, батюшка, — кивнул Андрей и умчался на улицу.

Я быстро метнулась к большому ведру с ключевой водой, налила полный ковш и подала Потапу.

— Сядь и рассказывай, — велел Адашев, едва холоп напился.

Потап уселся напротив Федора и победно оскалился. Я замерла у окна.

— Тепереча тебе бояться нечего, боярин, — заявил твердо холоп. — Все обвинения в измене подлой с тебя сняты. И царь грамоту пожаловал, где написано, что не виновен ты ни в чем, и с семейства твоего снята опала.

— Это как же так? Неужто государь правду узнал, что не якшался я с поляками?

— Так и было, Федор Григорьевич. Один приближенный государя всё разнюхал. Говорят, провёл он расследование и выяснил, что на грамоте той, что с поляками подписана была, подпись не твоя, а поддельная. Ведь там ещё имя полное твоё написано. Так он нашёл дьяка, который в этих письменах и почерках разумеет больно. Так сравнил тот дьяк подпись ту подложную с бумагами, которые ты, боярин, в думе своей подписывал ранее. И определили, что почерки те разные, и не та подпись на польском документе — не твоя. Вот так!

— Ничего себе! А разве можно так сравнить? — удивился Фёдор.

— Можно, Фёдор, — ответила я мужу, прекрасно зная о науке графологии. — И выяснили, кто ту подпись подделал?

— А как же! Изловили того лживого татя. Ведь царь приказал полное дознание учинить. Посчитай почти треть Новгорода опять на допросы таскали. Тот самый опричник, что кашу то эту заварил, он и разузнал, что это Сидор, братец твой подлый и подделал подпись. Я даже показания давал, сказал, что ненавидит брат двоюродный тебя люто. Но про темницу то, где он держал тебя, промолчал, Фёдор Григорьевич.