Формула огня (СИ) - Блейн Марк

Я взял у него бумаги, даже не взглянув на цифры.

— Это не катастрофа, интендант, это стимул. Стимул работать быстрее, завтра же начинаем вторую фазу. Рекрутинг. Пора превращать эти голодные рты в штыки и молоты.

Я посмотрел на запад, река не иссякала. Она всё текла и текла, и в наступающих сумерках казалась чёрной, как смола. И я понимал, что мой «Фильтр» должен работать гораздо быстрее. Иначе эта река просто снесёт мою плотину вместе со мной и всем моим миром.

Контроль, это слово стало моей мантрой, моей молитвой. Я повторял его про себя, глядя на серые, упорядоченные ряды бараков, на размеренные очереди за жидкой похлёбкой, на патрули, мерно шагающие вдоль периметра. Мой конвейер по переработке человеческого горя функционировал почти без сбоев. Но я, как инженер, знал одну простую истину: любая система имеет предел прочности. И рано или поздно нагрузка на неё превысит расчётную.

Это случилось на третий день ледяного ветра, который пронизывал до костей сквозь тонкую ткань выданной робы. Третий день однообразной, безвкусной баланды, которая лишь притупляла, но не утоляла голод. Третий день унизительных проверок, разлук и давящей, безнадёжной тоски. Напряжение в лагере росло, оно было почти физически ощутимым, как статическое электричество перед грозой. Нужна была лишь искра.

И искра нашлась.

Я как раз проводил инспекцию карантинного сектора, самого жуткого места во всём моём аду. За двойным рядом колючей проволоки, в наспех сколоченных бараках, умирали люди. От дизентерии, от какой-то местной разновидности тифа, от простого истощения. Наши лекари делали что могли, но у них не было столько лекарств, ни сил. Они могли лишь давать больным воду и ждать, когда те умрут.

По правилам, все тела из карантина должны были немедленно сжигаться. Но женщина, обезумевшая от горя, вцепилась в истощённое тело своего мужа и не отдавала его санитарам. Она не просто кричала, она выла, как раненая волчица. Этот крик, полный первобытной, вселенской боли, стал детонатором.

Он понёсся над лагерем, и тысячи людей, до этого покорно стоявшие в очередях, вздрогнули. Этот крик был их собственным криком, который они до этого сдерживали, давили в себе. Он был последней каплей.

Первыми дрогнули в очереди за едой. Кто-то один, потом второй, третий, толпа, до этого покорная, вдруг качнулась вперёд.

— Еды! Дайте еды! Вы морите нас голодом!

— Мой ребёнок умирает, а вы кормите нас помоями!

— Лжецы! Вы обещали спасение!

Крики слились в единый, многоголосый рёв. Толпа, потеряв остатки страха и разума, хлынула на полевые кухни, опрокидывая котлы с баландой, сметая моих солдат-поваров. Это был бунт, неорганизованный, стихийный, голодный. Бунт отчаяния.

— Тревога! — заорал я в рупор, который теперь всегда носил с собой. — Оружие не применять! Повторяю, огонь не открывать! Только щиты и дубинки! Вытеснять!

Мои «Ястребы» сработали чётко. Через несколько минут несколько сотен солдат в тяжёлых доспехах, выстроившись «черепахой», начали медленно, но, верно теснить толпу. Завязалась уродливая, хаотичная свалка. В моих солдат летели камни, палки, миски. Они отвечали ударами дубинок и щитов. Я ненавидел их за эту слабость, за этот бунт. И ненавидел себя за то, что вынужден был делать.

Мы бы справились, Мы бы их оттеснили, разогнали, самые активные оказались бы в карцере. Бунт бы захлебнулся в собственной бессильной ярости. Но в этот самый момент, когда всё внимание было приковано к центральной площади, произошло то, чего я боялся больше всего. То, ради чего и затевался весь этот бесчеловечный «Фильтр».

— Командир! Северо-западный периметр! Прорыв!

Я резко развернулся. Там, у самого края лагеря, где проходила граница между «Жёлтой» и «Зелёной» зонами, творился хаос. Группа беженцев, человек двадцать, воспользовавшись общей суматохой, атаковала пропускной пункт. Но это была не стихийная атака. Они действовали слаженно, жестоко, профессионально.

Я навёл трубу. То, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах. Они не были похожи на остальных. Их движения были слишком быстрыми, слишком точными. Вот один из них, с виду обычный оборванец, увернулся от удара приклада моего солдата с какой-то нечеловеческой гибкостью, а потом его рука метнулась вперёд, и в горле солдата расцвёл красный цветок. Другой, выхватив откуда-то короткий, тёмный клинок, в несколько движений вырезал двух охранников.

Но главное было не это. Пятеро из них, встав в круг, что-то быстро забормотали. Воздух вокруг них замерцал, сгустился. Эльфийская магия!

— Снайперы! — заорал я не своим голосом. — Сигнал!

Мои наблюдатели-неко, сидевшие в замаскированных гнёздах, уже всё видели. Над лагерем взвилась красная ракета, сигнал «Враг внутри».

И это изменило всё.

— Пулемёты! Северо-западный сектор! По группе прорыва! Огонь на поражение! — мой голос был твёрд, как лёд. Жалость испарилась, остался только холодный расчёт. — Всем отрядам! Огонь воздух! Рассеять толпу! Немедленно!

Первым заговорил пулемёт с ближайшей вышки. Его сухой, деловитый треск разрезал хаос бунта, как скальпель. Пули ударили в землю перед группой прорыва, вздымая фонтанчики мёрзлой грязи. Эльфы, или кто они там были, на мгновение замерли, их маскировочные чары спали, и я отчётливо увидел их заострённые уши и высокомерные, полные ненависти лица. Они поняли, что их обнаружили.

Двое из них тут же бросились в разные стороны, пытаясь скрыться в толпе. Трое других, поняв, что отступать поздно, с яростным криком ринулись на моих солдат, их клинки засверкали в тусклом свете дня.

Но они были уже приговорены. Второй и третий пулемёты ударили перекрёстным огнём. Это была не стрельба, это была работа газонокосилки. Я видел, как тела эльфов просто разрывает на части, как их отбрасывает назад, превращая в кровавые, дёргающиеся тряпки. За несколько секунд всё было кончено.

А на центральной площади мои «Ястребы», получив новый приказ, начали стрелять по верх голов. Визг, крики, вопли боли. Люди, ещё секунду назад бывшие грозной, ревущей массой, бежали, падали, хватаясь за сломанные конечности. Бунт не просто захлебнулся, он растворился в панике и боли. Через минуту площадь была пуста, если не считать тех, кто не мог подняться.

Я медленно опустил рупор, руки дрожали. Не от страха, от чудовищного перенапряжения. Я подошёл к краю вышки и посмотрел на то, что осталось от бунта. Десятки раненых, стонущих на земле. Кровь, смешанная с грязью и размазанной по земле баландой. И там, в отдалении, пять изуродованных эльфийских тел.

Через четверть часа я приказал вытащить эти пять тел на центральную площадь. Повесить их на наспех сколоченных виселицах. Рядом с ними я положил трофейные клинки и магические амулеты.

Я собрал всех, кого можно было собрать из зачинщиков, тех, кто ещё мог стоять на ногах. Молчаливые, напуганные, озлобленные, глядя на меня с ненавистью и страхом.

— Смотрите! — рявкнул на них, указывая на раскачивающиеся на ветру тела. — Вот почему вы здесь! Вот почему я отнимаю у вас ножи и заставляю вас раздеваться! Вот от чего я вас защищаю!

Я обвёл их тяжёлым взглядом.

— Они были среди вас. Они ели с вами из одного котла, спали рядом с вами. Они использовали ваш гнев, ваше горе, чтобы нанести удар. И если бы не мои солдаты, они бы сейчас резали ваших детей в бараках. Но даже это можно было считать милосердием. Разнести чуму или что пострашнее, отравить колодцы, провизию, вот их задача!

Я помолчал, давая словам впитаться.

— У вас всё ещё есть выбор, — закончил я уже тише. — Вы можете снова устроить бунт и умереть. Либо вы можете подчиниться моим правилам и получить шанс отомстить. Настоящим врагам, а не моим солдатам, которые вынуждены были в вас стрелять, чтобы спасти ваши же жизни. Выбирайте.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставляя их наедине с пятью мёртвыми доказательствами моей правоты. Я не знал, поверили ли они мне. Но я знал, что они боятся. А страх, это лучший инструмент контроля. Гораздо надёжнее, чем благодарность.