Если генерал начнёт верить жене, убрать её раньше, чем он выберет сторону.
Алина смотрела на строчку и чувствовала странную, почти оскорбительную ясность. Кто бы ни сидел в этой схеме — он думал не только о ядах, шкатулках, служанках и ключах. Он думал о них двоих.
О том, как они разговаривают.
О том, сколько шагов сделал Рейнар в её сторону.
О том, в какой момент генерал перестанет считать жену досадной обузой и начнёт видеть в ней союзника.
Проклятье.
Это было куда интимнее любой угрозы.
И куда страшнее.
Тарр ждал у стола, прямой, как клинок, но даже у него в лице появилось то редкое выражение, которое возникает у очень опытных людей, когда личное вдруг становится политическим.
— Кто видел записку? — спросила Алина.
— Только мы трое, — ответил капитан. — Я вытащил её сам.
Хорошо.
Хоть что-то.
Рейнар взял лист, сложил вдвое и убрал в кожаную папку вместе с бумагами Хельмы. Движение было спокойным. Слишком спокойным.
Хуже всего.
Потому что Алина уже знала: чем тише он становится, тем опаснее начинает думать.
— Значит, — произнесла она медленно, — кто-то не просто боится, что я найду правду. Он боится, что вы мне поверите.
— Да, — сказал Рейнар.
И это “да” было сказано без колебаний.
Не “может быть”.
Не “похоже”.
Да.
Алина подняла на него глаза.
После общей ночи в лазарете, после шкатулки, после списка дозировок, после строчек о беременности и смерти ребёнка он, наконец, перестал прятаться за удобное сомнение в том, что вокруг неё действительно строили ловушку.
Это должно было успокоить.
Почему-то не успокоило.
Потому что следом за признанием всегда приходит цена.
И она уже чувствовала её на вкус.
Тяжёлую. Металлическую.
Тарр кашлянул.
— Милорд. Есть ещё одно.
Рейнар медленно повернул голову.
— Говори.
— Гонец из столицы прибыл час назад. Ждал, пока закончится то, что творилось в лазарете. Сказал — только в руки. Печать личная.
Вот теперь воздух в перевязочной стал другим.
Не про Хельму. Не про яд. Не про внутреннюю гниль дома.
Столица.
То есть не частная война в крепости.
Большее.
Рейнар протянул руку.
Тарр подал запечатанный свёрток — плотная бумага, тёмно-синий воск, узкий знак короны, надломленный поперёк герба. Личная переписка, срочная. Не официальный приказ по канцелярии. Хуже.
Алина не отвела взгляда.
Он заметил это, конечно.
— Останься, — сказал Рейнар не Тарру. Ей.
Вот так.
Без смягчений.
Без просьбы.
Но и без попытки отправить прочь.
Она ничего не ответила.
Только опёрлась ладонью о стол сильнее, чтобы скрыть, как по спине прошёл очередной неприятный холодок.
Рейнар сломал печать.
Пробежал глазами первые строки.
И на этот раз Алина увидела то, чего у него почти не бывало: не боль, не злость, не усталость.
Раздражённое изумление человека, который давно ждал удара, но всё равно считает его особенно мерзким именно за своевременность.
— Что? — спросила она.
Он дочитал до конца. Очень медленно сложил письмо. Потом поднял глаза.
— В столице решили, что мой брак — удобная тема для обсуждения.
— Какая неожиданность.
Уголок его рта дёрнулся.
Не в улыбке.
Скорее в признании: да, ты уже достаточно знаешь этот мир, чтобы не удивляться.
— Говорите прямо, — сказала Алина. — После ночи в лазарете у меня нет сил на мужские драматические паузы.
Тарр очень разумно уставился в окно.
Рейнар подошёл к столу и протянул письмо ей.
Она взяла.
Почерк был ровный, тон сухой, без лишних титулов — писал мужчина, привыкший сообщать грязные вещи так, будто речь о погоде.
“Милорд Вэрн.
В Совете уже несколько недель обсуждается ваше нежелание представить супругу ко двору после возвращения с линии. На фоне слухов о нестабильности леди Вэрн, давних осложнениях брака и растущем влиянии северного круга, ваши противники готовят запрос о пересмотре семейного статуса и управления наследственными землями. Если будет доказано, что брак заключён при недобросовестных обстоятельствах, а жена недееспособна или представляет угрозу дому, вопрос может быть вынесен на закрытое слушание. В этом случае к делу будут приложены свидетельства о припадках, нестабильном поведении и невозможности исполнения супружеских и хозяйственных обязанностей…”
Алина перестала читать.
Медленно подняла глаза.
— Как мило, — произнесла она тихо. — Они собираются использовать меня как политическую гниль для удара по вам.
— Да.
Она перевела взгляд обратно на письмо.
Читала дальше.
“…Особый интерес вызывают слухи о вашем намерении отстранить некоторых людей северного хозяйства и приблизить к себе жену вопреки прежнему положению дел. Это трактуется как слабость, вызванная семейным давлением.
Если не хотите, чтобы столицу убедили за вас, решайте быстрее.”
Внизу — не имя, а только личный знак и краткая приписка от руки:
“И ещё: вас уже обсуждают как человека, который не умеет держать собственный дом, а потому не должен держать север.”
Алина сложила письмо раз. Потом ещё раз.
Очень аккуратно.
Потому что иначе разорвала бы.
— Кто написал?
— Эдмар Сайрен. Старый друг моего отца. Сейчас сидит близко к военному совету и достаточно умен, чтобы предупреждать до удара, а не после.
— Значит, это не сплетня.
— Нет.
Она положила письмо рядом с запиской из шкатулки.
Слева — личная угроза.
Справа — политическая.
Очень хороший день.
— Итак, — сказала Алина. — Для ваших врагов я теперь не только неудобная выжившая жена, которую надо убрать. Я ещё и прекрасный рычаг, чтобы столкнуть вас с должности, если удастся доказать, что вы живёте с сумасшедшей, не управляете домом и позволяете бабам и слугам водить собой за нос.
Тарр очень тихо выдохнул.
Рейнар же смотрел на неё.
Слишком внимательно.
— Вы схватываете быстро.
— Я умею читать диагнозы.
— Это не диагноз.
— Ошибаетесь. Это обычная политическая инфекция. Сначала слух, потом бумага, потом комиссия, потом все делают вид, что так и было.
Она уже говорила быстрее, чем хотела. Усталость рвала контроль, но мозг, наоборот, работал холоднее.
Слухи о припадках. Записи Освина. Хельма. Северная канцелярия. Недееспособность жены. Хозяйственная несостоятельность. Давний брак, заключённый “сомнительно”. Смерть ребёнка, которую, если захотят, тоже вывернут как угодно. И теперь — её близость к Рейнару, замеченная кем-то достаточно ловким, чтобы понять: если он начнёт верить ей открыто, их связь станет не только личной опасностью, но и политической.
Положение действительно оказалось куда хуже, чем ей казалось раньше.
Раньше она думала, что речь идёт о выживании одной женщины в ядовитом доме.
Теперь стало ясно: если они проиграют, рухнет не только её шея.
Ударят по нему.
По крепости.
По северу.
И сделают это её именем.
— Значит, — произнесла Алина, — если я останусь “нервной, нестабильной и неудобной”, вас будут бить через меня. Если внезапно окажусь слишком разумной и слишком близкой к вам — тем более будут бить через меня. Прелестный выбор.
— Да.
— Перестаньте так со мной соглашаться, это нервирует.
На этот раз он всё-таки почти усмехнулся.
Почти.
И от этой короткой тени чего-то живого в его лице у неё снова опасно сжалось внутри.
Нельзя.
Не сейчас.
— Что вы собирались делать? — спросила она.
Рейнар не ответил сразу.
Отошёл к окну. Посмотрел на бледнеющее утро за узким стеклом, на двор, на стражу, на крепость, которая пока ещё не знала, что на неё уже целится не только внутренний яд, но и столичный нож.
