Торговец дурманом - Барт Джон

– Но говоришь ты так, будто любишь те края, – заметил Эбенезер, – и одного этого мне довольно, чтобы я их тоже полюбил.

Берлингейм пожал плечами.

– Может быть – да, может быть – нет. Тамошняя свобода – благословение и проклятие одновременно. Она не только в политике и вероисповедании, они тасуются из года в год. Я говорю о свободе философической, которая проистекает из недостатка истории. Она – свобода эта – превращает каждого в такого же сироту, как я, и может одних разложить, а других – облагородить. Но довольно: вон, вижу я мачты и шпили Плимута. Скоро ты близко узнаешь Провинцию, и как же она тебя поразит!

На этих словах Берлингейма в карету ворвалось дыхание моря, возбудившее Эбенезера до печёнок, а когда вскоре он впервые узрел и морской простор, который раскинулся до далёкого горизонта, он дважды или трижды содрогнулся и чуть не обмочился.

Глава 8. Лауреат сочиняет четверостишие и марает штаны

– Запомни, – сказал Берлингейм, когда экипаж вкатил в Плимут, – я не Генри Берлингейм и не Питер Сэйер, потому что настоящий Сэйер где-то на флотилии. Пожалуй, лучше вообще не называй меня, пока я не разберусь, что к чему.

Соответственно, на причале, как только выгрузили их поклажу, оба осведомились насчёт «Посейдона» и узнали, что тот уже присоединился к флотилии.

– Как?! – вскричал Эбенезер. – Значит, мы всё-таки опоздали?!

– Нет, – улыбнулся Берлингейм, – это дело обычное. Флотилия собирается вон там, на рейде Даунс у мыса Лизард, отсюда видно в ясный день.

Продолжив расспросы, он нашёл ялик, служивший паромом между Даунсом и гаванью, а также условился о перевозке в полдень.

– Кстати, и поедим на суше в последний раз, – объяснил он Эбенезеру. – К тому же мне нужно переодеться, так как я порешил назваться твоим слугой… как его звали?

– Бертран, – пробормотал Эбенезер. – А тебе обязательно быть слугой?

– Да, иначе придётся выдумывать целого джентльмена как твоего спутника. А под видом Бертрана я останусь в твоём обществе незаметным, да ещё наслушаюсь новостей от твоих попутчиков.

Сказав так, он устремился от причала через улицу к таверне, которая рекламировала себя двумя заглавными «С», сцеплявшимися лицом к лицу; фигуру венчала трёхзубая корона.

– Вот и «Король морей», – проговорил Берлингейм. – Давно знаю это место. Здесь я ещё матросом на корабле капитана Салмона впервые словил триппер. Меня им наградила костлявая уэльская тварь, которая наилучшим образом воспользовалась моей неопытностью и взяла за себя как за чистую, а когда обман вскрылся, я уже был на пути в Лиссабон, далеко от Плимута. Триппер вскоре прошёл, но гадину я не забыл и по прибытии в Лиссабон нашёл судно, отплывавшее в Плимут, и расспрашивал команду, пока не наткнулся на одноглазого португальца, который страдал от триппера африканского, в сравнении с коим наш английский – комариный укус. Я отдал этому жуткому существу прекрасный новый квадрант, который капитан Салмон купил мне для упражнения в навигации, с условием, что тот поделится триппером с уэльской шлюхой из «Короля морей», как только окажется в порту. Зато от пищи здесь ещё никто не умирал.

В разгар утра в таверне не было никого, кроме юной подавальщицы, которая скребла каменный пол. Она была кубышкой с жёсткими волосами и в веснушках, но глаза сверкали весело, а нос был нагло вздёрнут. Оставив Эбенезера выбирать стол, Берлингейм запросто приблизился к ней и втянул в разговор, который хотя и вёлся слишком тихо, чтобы поэт расслышал, вскоре побудил её смеяться и грозить пальцем.

– Уточка клялась, будто в кладовке нет ничего, кроме рыбы, – сообщил Берлингейм, вернувшись, – но когда я сказал, что ей предстоит кормить лауреата, а он уж похоронит это местечко гудибрастиками, она согласилась удержать твоё перо ростбифом. Скоро подадут.

– Ты насмехаешься, – скромно промолвил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Пожалуй, сменю наряд, пока нам готовят.

– Но ведь багаж на причале.

– Неважно. На то, чтобы сменить шотландку на шелка, порой уходит вся жизнь, зато шелка на шотландку можно сменить за минуту.

Он возвратился к подавальщице, которая разулыбалась, и тихо заговорил с нею, одновременно пощипывая. Она взвизгнула и, держась за бедро, со смехом указала на дверь возле камина. Тогда Берлингейм взял её под руку как бы с намерением увлечь за собой; когда подавальщица отпрянула, он с серьёзным видом пошептал ей в ухо, а потом ещё, едва она ахнула и замотала головой. Девица глянула на Эбенезера, который сразу залился краской и притворился, будто занят шейным платком; Берлингейм нашептал третье сообщение, после чего она стыдливо потупилась, он же вышел из зала в указанную дверь. Девица задержалась на пару минут, а затем, ещё раз зыркнув в сторону Эбенезера, шмыгнула носом и устремилась туда же.

Поэт, хотя и оказался весьма смущён этим маленьким представлением, был рад немного побыть в одиночестве, не только чтобы осмыслить невероятные приключения друга, но и критически оценить собственное положение.

«Я глазел на Генри, ахал, и это занятие меня полностью поглотило, – сказал он себе. – Я чуть не забыл, кем являюсь сам и чем собираюсь заняться. С Лондона ни строчки не написал и совершенно не думал о путевом дневнике».

Он незамедлительно выложил на стол свой гроссбух для двойных записей, раскрыл его на странице, куда внёс первый катрен в своей официальной карьере, и, взяв с полки на стене у стойки перо и чернила, задумался, чем бы украсить страницу смежную.

«Мне нечего сказать в „Мэрилендиаде“ про путешествие досюда, ибо я мало что видел, – прикинул он. – К тому же правильнее начать поэму с Плимута, где со скалами Альбиона прощается большинство тех, кто отплывает в Мэриленд».

Развивая далее эту мысль, он решил писать свою эпическую «Мэрилендиаду» в форме отчёта о мысленном странствии, дабы открывать читателю красоты Провинции в той же удивительной новизне, в какой они откроются путешественнику-поэту. Поэтому Эбенезер с удовольствием и не без благоговейного трепета припомнил название корабля.

«„Посейдон“! – подумал он. – Поистине, отличное предзнаменование! Вергилий спутником, и сам Сотрясатель Земли – паромщиком на переправе в этот Элизиум [123]!»

И, погоняв в уме сию радостную картину, он в скором времени написал:

Внизу поэт добавил: «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да», – и удовлетворённо просиял. Покуда он был занят этим делом, в таверну вошли, громыхнув дверью, двое. Судя по виду, они были с какого-то корабля, но не обычные моряки, и почти близнецы как внешне, так и в манерах: оба кряжистые, красноносые, с прищуром и при чёрных бакенбардах, с натуральными шевелюрами. Оба были одеты в чёрные куртки и штаны, шляпы носили одинаковые – с продольным заломом и одного цвета. У каждого имелось по паре пистолетов за поясом справа, слева – по сабле, да в придачу оба держали увесистые чёрные трости.

– Угощаю пивком, капитан Скарри [124], вы мой гость, – рыкнул один.

– Нет, – прорычал другой, – это вы мой гость, капитан Слай [125].

Так порешив, оба принялись колотить палками по столу и призывать прислугу. «Пива!» – гаркнул первый, и «Пива!» – гаркнул другой. Они набычились, озлились и разворчались, когда их крики не возымели ответа. Столь ужасным было выражение их лиц и столь свирепыми повадки, что Эбенезер принял этих двоих за пиратов, но не осмелился выбежать вон.