Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр

— Спокойно, товарищи. В моей практике это уже третья эвакуация. Действуем по уставу, личный состав в укрытие, наружное наблюдение на мне.

— Какое наружное, ты внутрь идёшь! — просипел Саня.

— Внутреннее наружное, — отрезал Феликс и скрылся за дверцей.

Паскаля снимали со шкафа вдвоём. Хамелеон вцепился в полку всеми конечностями и ныл шёпотом, что за стеной дует и что это произвол. Внутрь его внесли вместе с куском обоев, которые он прихватил для моральной поддержки.

За дверцей, в тёплой темноте у кварцевого купола, глубоко спал тот, кого эта эвакуация касалась больше всех и кто о ней так и не узнал.

Дверцу прикрыли. Саня в одиночку, с утробным звуком, переставил к ней стеллаж с расходниками. Ксюша набросила сверху два рулона плёнки и прислонила ведро с валиками, добившись композиции «ремонт, не влезай». Отошла, оценила, поправила валик.

Мы выдохнули, я кивнул, и Денисов, всё это время громко и мучительно искавший у двери ключи, наконец их нашёл.

Комарова вошла, и с порога стало ясно — она другая.

Я помнил её по прошлому визиту, спесь и желчь, летевшая брызгами. Сейчас в клинику вошла спокойная, корректная, почти вежливая женщина с папкой, поздоровалась со всеми кивком, предъявила удостоверение раскрытым и дала прочитать.

— Добрый вечер. Плановый обход по новому регламенту. Правила учёта эфирно-активных препаратов и маркировки холодильного оборудования, вступили месяц назад, переходный период. Проверяем всех по списку, вы в списке. Займу минут двадцать.

Всё это было произнесено спокойно, без нажима, и по спинам моей команды я видел, что это пугает их сильнее любого крика. Крик мы уже проходили и умели отбивать. С вежливостью никто из нас дела не имел.

— Проходите, Антонина Викторовна, — сказал я. — Журналы на стойке, препараты в стационаре, холодильник там же.

И она пошла.

Ходила она неторопливо и смотрела так, как не смотрят на холодильники. Взгляд её работал по помещению слоями, мебель, углы, площади, дверные проёмы, стойка, свежая штукатурка у перехода в крыло.

Журнал учёта она листала внимательно, но между страницами глаза её дважды уходили поверх журнала, в глубину клиники, и возвращались обратно. В смотровую она заглянула коротко, увидела Смолину над перевязкой, спросила «новый сотрудник?», получила от Ксюши папку с документами, пролистала, кивнула и вернула без единого вопроса.

Она пришла не за холодильниками.

Она пришла осматриваться, и осматривалась профессионально, по описи, как утром это делала совсем другая женщина, только у той в описи была стойка с кривыми карточками, а у этой, я чувствовал, графы были другие.

В стационаре она провела дольше всего.

Холодильник с препаратами был открыт, температурный журнал сверен с датчиком, маркировка изучена флакон за флаконом. Пуховик из вольера следил за ней молча, одними глазами, и его хвост лежал неподвижно, что означало у барса высшую степень недоверия.

«…пахнет казённой бумагой… не наша… смотрит, как считает…»

А потом Комарова сделала два шага в сторону дальнего угла, к стеллажу с расходниками, к плёнке и ведру с валиками, и остановилась в трёх метрах от загороженной дверцы.

Я стоял у входа в стационар и держал лицо. За тонким листом гипсокартона, в трёх метрах от инспектора ГосВетНадзора, сидели говорящая сова, говорящий хамелеон и спящий дракон.

Комарова посмотрела на стеллаж. На плёнку. На незашпаклёванный стык у потолка.

— Ремонт, — сказала она без вопросительной интонации.

— Расширяемся, — подтвердил я. — Складируем, где можем.

Из-за стены, на самой границе слышимости, донеслось сухое, неодобрительное, почти беззвучное:

— … обыск без ордера…

Сердце у меня пропустило такт. Комарова не шевельнулась, с её стороны это, надо полагать, сошло за шорох плёнки. Она постояла ещё секунду, развернулась и пошла к выходу из стационара, и я поклялся себе провести с комендантом отдельную беседу о значении слов «режим тишины полный».

Своё она в итоге нашла. За стойкой, разложив журналы, Комарова спокойно, без торжества, указала, журнал учёта ведётся по форме, утратившей силу месяц назад, маркировка на холодильнике старого образца, без цветового кода. Всё это она зафиксировала, заполнила бланк и подвинула мне.

— Предписание. Устранить в течение суток, отчёт по этой форме. Нарушение типовое, у вас переходный период, штраф не выписываю.

Я расписался. Нарушение и вправду было типовое, новые формы месяц как родились, и вёл их по-новому, подозреваю, один надзор. Не за этим она приходила, и мы оба это знали.

У самого выхода Комарова остановилась. Повела носом, в сторону перехода, откуда тянуло свежей краской. Посмотрела туда же, поверх стеллажей, долгим оценивающим взглядом.

— Богато расширяетесь, — сказала она. — Операционную готовите, судя по вытяжке. Клинику бы вам тогда открывать, Покровский. По-хорошему.

— Без вас разберёмся, Антонина Викторовна.

Она кивнула. Без обиды и желчи. Похоже она была удовлетворена тем, за чем приходила. И вышла. Замок за ней Ксюша заперла.

Некоторое время мы стояли молча и слушали, как за стеклом удаляются шаги.

Потом Саня с Денисовым разобрали баррикаду, и из-за дверцы, в порядке строгой очерёдности, вышли политзаключённые. Феликс шествовал первым, с высоко поднятой головой, всем видом демонстрируя, что эвакуация прошла образцово и лично он не сомневался. Паскаль выполз следом, волоча свой кусок обоев, и с ходу затребовал сверчка за моральный ущерб.

— Комендант, — сказал я, проверив, что Смолина нас не слышит. — «Обыск без ордера» — это по твоему режим тишины?

— Это был внутренний монолог, — с достоинством ответил Феликс. — Уставом не запрещён.

— Внутренний монолог был слышен окружающим.

— Значит, у гражданки инспектора отличный слух, и это надо занести в её характеристику, — отрезал комендант, но глазом всё-таки моргнул виновато.

Ксюша тем временем стояла у стойки над предписанием и мрачнела на глазах.

— Бумажки перепишем за вечер, — сказал я ей. — Форма новая, содержание старое, работы на час. Это укус, Ксюша, до удара ей далеко.

— Да я не про бумажки, — она подняла голову. — Михаил Алексеевич, она же неспроста пришла. Вы же видели, как она смотрела. Она не журналы смотрела, она нас проверяла. Помяните моё слово, она ещё попьёт нам крови.

Возражать было нечем, мерила, и именно нас. Я прошёлся вдоль стойки, туда и обратно, и решение, зревшее с того самого дня, когда девочка с коробкой спросила «а у вас нельзя?», дозрело окончательно и попросилось наружу.

— Да. нам нужно думать в сторону клиники, — сказал я, и все повернулись. — Пора бы ужи и подаваться.

— Клиника это круто! А вывеску знаете какую сделаем… — начал Саня от окна, куда отошёл жестикулировать.

И осёкся на полуслове.

Я видел, как он смотрит через улицу. Как медленно опускается его поднятая для жеста рука. Лицо у Сани сделалось таким, что голоса в приёмной погасли сами, без команды.

— Шеф, — сказал он не своим голосом. — Сюда. Быстро.

Мы оказались у окон.

Через улицу, напротив нас, стояло здание, в котором распологались наши конкуренты из «Здорового Ядра», тёмный и пустой уже который месяц, с витринами в разводах и объявлением «аренда» на дверях. Так вот, объявления больше не было.

Витрины горели чистым тёплым светом. А на фасаде, над входом, двое рабочих на подъёмнике стягивали серое полотнище с новенькой вывески, дорогой, с золочёными литерами, которых я отсюда не разбирал, да и не в литерах было дело.

В двери под вывеской входили люди. Двое, в хороших костюмах, летних, дорогих, входили неторопливо, по-хозяйски. Первый придержал второму дверь, и второй, проходя, поправил манжет жестом, который я уже видел однажды, у этого самого здания, в день, когда его обладателя вели под локти в микроавтобус.

Флаберович. И Якубс. Живые и свободные, отглаженные до хруста.

У самой двери Флаберович задержался. Обернулся, неторопливо, всем корпусом, и посмотрел через улицу, прямо на наши окна, будто заранее знал, где мы стоим.