Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Бирюк махнул рукой, спи, мол, а я еще посижу. И вернулся к своему занятию. Парень же рухнул на постеленный тут же плащ и почти сразу провалился в тяжелый сон.

Снились ему лица, грубо обтесанные, угловатые, какие вырезают на деревянных идолах пращуров. Разве что теперь были они каменные. Глядели строго мшелыми провалами глазниц.

Молчали.

Шел который день бесцельного брожения путников по землям волотов.

Честно говоря, Отромунд и сам не знал, что им делать, куда идти и как вообще искать тех самых волотов. Не говоря уже о том, где раздобыть заветный меч. И вроде бы такая близкая цель должна была бодрить юношу, гнать вперед, но отчего-то чувствовал он лишь растерянность и опустошение.

Иногда ему казалось, что ходят они кругами, ни на версту не удаляясь вглубь, будто различает он вновь приближающийся рокот волн. Но нет, то были лишь порывы ветра, гулявшего в верхушках деревьев.

Порой слышали они далекий грохот обвалов и странные тяжелые гулкие звуки, похожие на поступь, но вокруг были лишь камни и лес. Только однажды в одну из ночей на привале где-то совсем рядом раздался высокий хрипловатый крик, полный такого отчаяния, что невольно оба путника вздрогнули, подобрались и схватились за оружие. Долго всматривались в ночь, вслушивались, пока не повторился тот же визг. Но был он уже дальше, словно женщина в истерике бежала прочь по черному лесу, забыв себя. Все дальше, дальше…

Почти до самого рассвета не сомкнули путники тогда глаз, стараясь держаться поближе к угасающему костру, и нет-нет, да и слушая холодный лес вокруг.

Шел третий день.

Отромунд брел по дну небольшой каменной ложбины. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя и подтаявший, но вновь схватившийся снег. Здесь, в таких местах, он будет стоять чуть ли не до лета. Юноше было стыдно признаться самому себе, что он совершенно не знает, что делать, и бредут они просто наугад, в надежде на слепую удачу. И вновь становилось оттого тоскливо и муторно. Или это земли чужие, холодные, навевали такие мысли…

— Как думаешь, — заговорил молодец, чтобы хоть как-то разбавить молчание в пути. Он порой заводил какой-нибудь разговор, часто пустой, ничего на значащий. Чтобы заглушить внутренние сомнения. — Отчего волоты на земле ходить не могут, а лишь по камням?

Дядька закатил глаза и еле слышно цокнул. Эта болтовня парня его порядком утомила, но и затыкать юнца он не хотел. Понимал, что тому нужно порой почесать языком. Молодость, что взять. Да и видно, что нелегко дается уже молодцу такое странствие, вон как поник, плечи понурил. Хоть и бодрится.

— Да знаю! — сам себе тут же ответил парень. Он пролез под громадной каменной плитой, невесть как нависающей над ложбиной подобно крыше, и нырнул в узкий лаз. — Слышал в детстве сказки. Дескать, не носит их мать-сыра-земля. А вот почему не носит? Всегда не носила? Ведь, если верить тем же сказаниям, то волоты из древних пра-народов. Как чудь, дивьи люди или псоглавцы. Были тут задолго до нас, людей. И что, испокон веку земля не носила?

— Камни, — негромко сказал дядька, который пробирался следом за парнем. И, поймав на себе недоуменный взгляд Отера, нехотя добавил: — Волоты — дети камня. Камень уходит в землю. Тяжелый.

Парень остановился и какое-то время смотрел на бирюка. Качал головой.

— Я вот иногда думаю, — произнес он наконец. — В сказители тебе надо было идти, дядька! Речи красочные, витиеватые, заслушаться можно. Краснобай!

И парень звонко рассмеялся, немного отвлекшись от тяжких дум. Что взять с юнца — прыг, скок и прочь печали.

Юноша развернулся, чтобы шагнуть дальше по небольшому ущелью, как вдруг сверху раздался глухой, но быстро нарастающий рокот. Могло показаться, что наваливался он со всех сторон, будто во все борта лодки разом стали бить волны. Все вокруг затряслось, закачалось, и сама земля заходила под ногами ходуном.

— Обвал! — запоздало сообразив, крикнул юноша и кинулся назад, под защиту только что пройденной плиты, но там, где он совсем недавно шел, уже грохотали, осыпаясь, валуны размером с добрую бочку. От давешнего прохода не осталось и следа, а в облаке поднятой снежной пыли и каменной трухи Отер с трудом мог разглядеть наконечник дядькиного копья, которое лишь острием торчало из-под завала.

— Дядька-а-а! — с криком ужаса рванулся вперед юноша, пытаясь удержаться на ходившей ходуном земле, оскальзываясь и стараясь добраться до завала, разгрести. — Дядька-а-а, родненький! Ау!

Сверху, с боков, с краев небольшого, но оказавшегося коварным ущелья, летели камни, гремели по склонам, скакали шустрыми смертельными колобками. Заваливали, загромождали все больше проход.

Отер рухнул на колени. Не обращая внимания на тряску и грохот вокруг, он раскидывал тяжелые камни. Обдирал пальцы в кровь, срывал кожу с ладоней, оставляя на серых глыбах темно-красные разводы. Юноша продолжал разбрасывать завал, кричал, хрипел и все старался не упустить из виду кончик копья. Казалось ему, что стоит только потерять его, и он никогда не сможет отыскать дядьку.

Парень без устали перекидывал валун за валуном, а грохот вокруг все не унимался, и очень быстро Отеру стало казаться, что он оглох, что слышит лишь этот единый шум валящихся камней.

Еще! Еще глыба. Вот ему почудилось, что он увидел в этой тряске среди снежно-серого завала руку, знакомую руку дядьки, потянулся и…

Среди гула катящихся валунов молодец вдруг каким-то чутьем услышал другой, отдельный перекат.

Бах, дзинь, бах!

Говорят, что свист стрелы, которая предназначена тебе, ты слышишь заранее. Врут, конечно. Как мертвый может рассказать о том, что именно он услышал перед тем, как отправиться искать Лес.

Бах. Дзинь.

Среди гула камнепада юноша, словно в застывшем киселе времени, слышал именно этот катящийся валун.

Слышал и все продолжал тянуться к руке дядьки, что-то крича.

Дзинь.

Говорят, что свист стрелы…

Врут, наверное!

По крайней мере, когда небольшой, не больше кулака, камень врезался в голову юноши, он не почувствовал ничего. Просто мир вокруг разом погас.

В узком ущелье затихал обвал.

* * *

Облака, низкие и темные, больше похожие на тучи, раскачивались из стороны в сторону, и поначалу Отеру показалось, что он лежит на дне все той же лодки-долбленки. Вот и гулкие мерные удары волн слышны откуда-то снизу. Кидают щуплое суденышко, треплют. Оттого и пляшут облака в хмуром небе. Что, молодой странник, совсем тебя разморило на воде, прямо посреди плавания и заснул? Эх ты!

Парень решил поскорее вскочить и усесться на перекладине, дабы не вызвать насмешек дядьки и щуплого кормчего, однако ж оказалось это весьма непросто. Точнее, совсем не просто. Ноги юноши вместо того, чтобы упереться в мокрую древесину дна лодки, беспомощно заболтались в воздухе, сам же он стал раскачиваться, будто тряпица на ветру, а в бока и где-то снизу впились в тело жгуты веревок. И почти тут же нахлынула дурнота, а в голову хлестнула волна боли. Скривившись и зашипев, парень вновь попытался совладать с непослушным телом, но все было тщетно. Его раз за разом бросало из стороны в сторону и он, не находя опоры, лишь раскачивался.

— Дядька! — вдруг встрепенулся Отер, борясь с накатившей тошнотой и стуком десятков молотков в висках. Мысли путались, перед глазами все плыло, но память постепенно возвращалась. Туда, где было ущелье, обвал и рука верного друга, до которой было так близко, так…

В отчаянии юноша тихонько завыл и схватился за голову. От этого резкого движения невидимые веревки натянулись и парня вновь качнуло в сторону так, что он даже врезался спиной во что-то твердое. Словно в каменную стену влетел.

— Потрепыхайся мне! — раздалось вдруг откуда-то сверху. Словно с дозорной башни окликнули. Голос говорившего был даже не низкий, а утробный. Так бывает, если крикнуть в пещеру или колодец и потом долго вслушиваться в раскатистое затихающее эхо. А еще он был медленный. Слова тянулись, выдыхались. Так говорят уставшие люди и старики, однако не было слышно в том говоре ни дребезжащих дряхлых ноток, ни измождения. Только скука. Докучает, понимаешь ли, кто-то… трепыхается.