— Смотрим на меня. Выполняем, как я говорю. Концентрация на вдохе…
Я ощущал, как уходит время. Капля за каплей. Неудержимый поток. Что же ты? Я ведь знал, что иногда оно способно замедляться. Почему не сейчас? Но время нам не подвластно. А восприятие зависит от ситуации. И сейчас я должен был действовать быстро.
Я видел, что ребята зашевелились. Это было хорошо. Но шевеления слишком слабые. Слишком медленные. Не только концентрация, даже вдох давался всем с трудом. А ведь эту практику не выполнишь без концентрации.
Я вскочил. От десятка показанных циклов тело разогрелось, я мог уже нормально двигаться.
Подошёл открыл заслонку дымохода на полную. Тут же потянуло холодом. Зато кокс вспыхнул белыми звёздочками в камине.
Я ощутил слабое, но тепло.
Бросился на кухню, прихватил остатки стульев. Больше у нас не было. Разломал ударами ноги. Бросил обломки в камин.
Дерево тут же занялось, обрамилось оранжевыми языками. Кокс давал температуру.
Вот только я понимал, что это ненадолго. И этого очень мало. При такой тяге, кокс прогорит за считанные минуты.
Дышать!
Я снова сел перед ребятами. Начал показывать и рассказывать.
Тяжело. Пока никто даже не выполнил и близко так, как надо.
Ещё раз. Показывать надо всё. И движение живота, и груди на вдохе. Как ходят лопатки, как движется позвоночник. Черт!
Я содрал с себя куртку, затем кофту и рубаху.
— Смотреть на меня и повторять точь-в-точь!
У Гриши получилось первым. Я и не сомневался.
Он вдруг закричал от неожиданности и удивления.
Я успокоил его. Быстро объяснил, что нельзя делать слишком много и быстро. Иначе — перегрев. Не знаю понял ли он. Но закивал. Я видел, что щеки его порозовели. Но он все равно дико мерз. Нет навыка, нет понимания, как и когда стоит притормозить, а где ускориться. Его то кидало в жар, то в холод.
Вторым выполнил цикл Щербатый. Мальчишка смышленый. Особенно, когда увидел, как в подробностях движется моё тело. Он уловил какую-то суть для себя и смог запустить цикл. Да!
Дальше было тяжелее. Прошло десять минут, а ни у кого больше не получалось. Да и радость моя была недолгой. Гриша и Щербатый не могли стабилизироваться. Их колбасило в прямом смысле. Иногда тёк по лицу пот, а порой губы синели так, что я боялся, как бы не отвалились.
Но самое страшное было другое.
Я не сразу понял это.
Потому что рассеял внимание на всех разом. Решил, что замечу если у кого-то что-то не выйдет.
Таська-молчунья. Она сидела за Бивнем, и я не сразу заметил, что она справляется хуже всех.
Я понял это лишь тогда, когда она упала без сознания у моих ног.
Я подхватил ее, принялся трясти. Бесполезно. Веки едва заметно вздрагивали, но глаза она не открывала.
— Гриша! — я не знал кого еще могу попросить. — Гриша, я тебя умоляю. Ты можешь! Сделай это! Отстрой цикл. Почувствуй, как течет по телу прана. Осознай, как она может выйти из канала и рассеяться. Ощути тепло, которое она несёт! Сделай это и расскажи другим. Показывай. Я буду следить.
Да, я следил, отчаянно пытаясь разбудить Таську.
Я прижал её к себе. Проделал быстро, как мог несколько циклов подряд, разогревая тело. Бесполезно. Может быть, стресс, нервы или что-то ещё не давало мне как следует поддержать концентрацию. Я чувствовал трансформирующуюся прану, но её было слишком мало. Крохи. А потому я никак не мог нагреться. Даже наоборот начал замерзать сам.
Я схватил пальто, закутался в него вместе с Таськой. Снова стал дышать.
Помогло. Стало немного теплее.
— Лютый, не верно делаешь вдох, у тебя зажат центральный канал.
Я успевал что-то видеть. И что видел, подсказывал. Гриша ловил мои реплики, и разъяснял их тому, кому они предназначались.
Это помогало.
Но слабо. Словно стена… Мои подсказки не работали. Никто не мог продраться через эту стену.
И вдруг Таська шевельнулась.
— Огрызок, — едва слышно пролепетала она.
— Таська! Дыши, не спи! Смотри на меня!
— Я не могу, — всё такой же слабый голосок, едва слышный.
— Ты всё можешь! Ты справишься. Постарайся! Я научу тебя!
— Как ты можешь меня научить, если…
Её посиневшие губы замерли на полуслове.
— Говори же!
Она едва двигалась. Слезы вдруг потекли у неё из глаз. Но скатываясь по щекам падали на пол уже крохотными льдинками.
Кокс прогорел. В комнате вдруг стало почти темно.
— Как учить, если… — снова прошептала Таська.
— Что ЕСЛИ! — закричал я, понимая, что в невысказанных словах Таськи, неожиданно, может быть заключен весь смысл мира.
