Двадцать два несчастья 5 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Нет у меня никаких проблем, — фыркнул Паша и кивнул на жену. — Это у нее проблемы! Решила баба на мне продукты экономить!

От такой несправедливости женщина побагровела, и я уж было испугался, что у нее сейчас случится гипертонический криз. Но обошлось.

— Давайте я вам хоть давление измерю, — предложил я, — раз вызвали. Мне же все равно для отчета нужно указать, что я вас обследовал.

— Это не больно? — с подозрением уставился на меня Паша и на всякий случай сделал шаг назад. А потом еще два.

Явно по врачам он раньше не ходил.

— А давайте мы сначала на вашей супруге проверим, а вы посмотрите, — предложил я.

Колобкообразная супруга Паши тяжко вздохнула, беспрекословно сунула руку в манжету тонометра и замерла. Я измерил ей давление, которое, конечно же, оказалось повышенным, и порекомендовал принимать таблетки, а также исключить жирную, соленую и жареную пищу. Женщина расстроилась, а Паша все равно не поверил, что это не больно, и от измерения давления категорически отказался.

— Запишите ее показатели на меня, — предложил он негостеприимным голосом. — И вообще, мне некогда. Сейчас уже футбол начинается!

С этими словами он стремительно юркнул в арку.

Следующий пациент, Степанов Петр Кузьмич, жил совсем недалеко, поэтому я решил заглянуть к нему сразу. Дом у Петра Кузьмича был не такой, конечно, как у Паши, но тоже большой, кирпичный, справный. Видно было, что живет здесь немаленькая семья.

Петр Кузьмич встретил меня чрезвычайно приветливо.

— Вы Степанов? — спросил я, заглядывая в график.

— Степанов, — подтвердил дедок и со сдержанным достоинством уточнил: — Петр Кузьмич.

— А я Сергей Николаевич, доктор. С обходом к вам. Как себя чувствуете?

— Как себя чувствую? — задумался Петр Кузьмич, словно смакуя мои слова, и вдруг тихо проговорил: — Ладно, пойдемте уж…

Подивившись такой реакции на мои вроде как простые и понятные слова, я пошел с Петром Кузьмичом в дом. Мы миновали темный узкий коридор, две закрытых двери и вышли в большую комнату, все три подоконника которой были плотно заставлены горшками с вазонами.

Такие же горшки стояли на столе, на полках и на специально сделанном стеллаже. А на полу красовались аж четыре кадки: с фикусом, папоротником, китайской розой и еще какой-то непонятной хренью, которую я мог опознать лишь как нечто, отдаленно напоминающее эвкалипт.

— Здесь я посадил фиалки, — проникновенно сообщил мне Петр Кузьмич, указывая на любовно ухоженные горшки с листочками, где кое-где проклюнулись и зеленые бутоны. — Сорт «Золото Нибелунгов», а вон там сорт «Мелодия дождя», но это я так, на пробу взял.

Я недоуменно поморщился.

— Пеларгонию выращиваю только ампельную. Мне все в Морках теперь завидуют, — продолжал Петр Кузьмич экскурсию, досадливо выдернув из крайнего горшка случайный бледный сорнячок, а потом не удержался и застенчиво похвастался: — А еще у меня здесь антуриум и махровая бегония, гибридная. Сорт «Королева» называется. Мне ее сын из Москвы передал. Поездом.

— Простите, а какое это имеет отношение к вашему самочувствию? — попытался я прояснить ситуацию.

— Не знаю, — смутился Петр Кузьмич и торопливо продолжил: — А вот обратите внимание, Сергей Николаевич, какая у меня орхидея, смотрите. Целых два сорта. Но мне еще третий к весне обещали. Темно-малиновый. Представляете?

— Так, а зачем вы меня тут водите? — изумился я и даже не посмотрел на орхидею.

— А вам разве не интересно? — удивился Петр Кузьмич.

— Петр Кузьмич, я пришел ваше самочувствие проверить, — не выдержал я.

— Да нормальное у меня самочувствие, — покачал он головой.

— Вы хотите сказать, что вас ничего не беспокоит? — удивился я.

— Конечно не беспокоит, — пожал он плечами, — я здоров как конь. Никогда ничем не болею. Потому что всегда ем чеснок и лук.

— А зачем же вы тогда меня вызвали? — удивился я.

— Ну как зачем? — и сам удивился Петр Кузьмич. — Вы у нас в Морках человек новый. Еще мою коллекцию вазонов не видели. Вот я и подумал, что захотите посмотреть… А вот здесь у меня замиокулькас посажен. Видите, как разросся? Я ему ортофосфаты добавляю, и он растет хорошо…

В общем, кое-как вырвавшись из цепких пут цветовода-любителя, я торопливо ретировался, а в отместку написал ему направление на сдачу анализов.

Как раз наступало время обеда, и я находился неподалеку от своего дома, поэтому решил заскочить и поесть у себя. Мой зоопарк пришел в великое возбуждение от того, что я вернулся раньше, и всячески демонстрировал свою признательность. Между Пивасиком и Валерой началась негласная конкуренция за звание главного любимчика хозяина.

После обеда я насыпал Валере корма и посмотрел на клетку.

— Иди сюда, Пивасик, — задумчиво сказал я и вытащил удивленного попугая из клетки.

От изумления тот даже не попытался меня клюнуть.

Здесь следует отметить, что Пивасик так ловко наблатыкался открывать клювом дверку клетки, что запирать ее теперь уже не имело никакого смысла. Поэтому я и не запирал. Летать по дому и тем более гадить Пивасику было категорически запрещено, а вот шляться на улице разрешалось. Чем он без зазрения совести и пользовался.

И Валера, кстати, тоже.

— Сейчас мы с тобой пойдем в больницу, и ты познакомишься с Борькой, — сказал я ему. — Он очень болен. И ему нужна поддержка и радость. Из тебя, Пивасик, радость, конечно, так себе. Как говорится, не по Хуану сомбреро, но тем не менее хоть что-то. Так что ты уж, дружочек, постарайся вести себя тихо. Потому что, хоть я тебя и обработал от всякой гадости, которой ты нахватался во дворе, в больницу с попугаями категорически запрещено. Так что будем прорываться контрабандными путями. Это понятно?

Пивасик особо никакого возмущения не выразил, значит, ему было все понятно.

Вот и ладненько.

Я сунул Пивасика за пазуху и отправился прямиком в больницу. В отделение интенсивной терапии свернул сразу, даже не заходя к себе и не раздеваясь. Дежурная медсестра была та же, что и позавчера.

— Я зайду к Борьке? — сказал я. — Буквально на минуточку.

— В верхней одежде? — нахмурилась она и укоризненно покачала головой.

— Полдня по домам бегал, намерзся, ужас, — пожаловался я, втайне молясь, чтобы Пивасик не брякнул чего-нибудь. Вроде обошлось. — Все никак согреться не могу.

— Ну хоть халат тогда сверху накиньте. — Она кивнула на «дежурный» белый халат на вешалке.

— Конечно, — не стал спорить я, торопливо напялил поверх куртки халат и прошел в палату, где лежал Борька.

Райкин сын так же, как и в прошлый раз, лежал на огромной кровати. Правда, сейчас капельницы не было. Но вид был болезненный, изможденный.

Мальчик не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

— Привет, Борька, — сказал я.

При виде меня он оживился.

— Вас вцеля не было, — вздохнул он и пожаловался: — А я здаль…

— Я в Чукше вчера был, — пояснил я, — в амбулатории работал. Ты же помнишь, где у вас амбулатория в Чукше?

— Да. Помню. Там есцо возле тети Моти собака зивет. Полкан звать.

— Полкана не знаю, — покаялся я, — но надо будет обязательно с ним познакомиться.

В это время Пивасик, которому надоело сидеть за пазухой, а может, стало слишком жарко, рявкнул склочным голосом:

— Дай три рубля!

— Кто это? — Глаза у Борьки стали огромными-преогромными.

— Знакомься, Борька, это Пивасик. — Я вытащил попугая из-за пазухи и посадил себе на руку, надеясь, что он сейчас по всей палате летать не будет, но на всякий случай придерживая его за одну лапку. — В общем-то он хороший. Правда, совершенно невоспитанный. Сам же видишь.

— Ой! — завороженно ахнул Борька и уставился на попугая восхищенным взглядом.

— Борька — суслик! — заявил Пивасик и надулся от важности.

— Вот видишь, — пожаловался я, — вредный какой. А уж как он кота Валеру ругает — ужас прямо. И я очень надеюсь, что ты побыстрее выздоровеешь и поможешь мне воспитать его правильно. И научишь хорошим словам. А может, даже и стишкам.