— Михаил Алексеевич, доброе утро, — произнёс Гольдман бодро и громко. — Вы спите? Вы уже не спите. Слушайте внимательно. К двенадцати вы у меня.
— Давид Маркович, — я посмотрел на экран, там было восемь ноль три. — Вы обещали подробности позже, и я не думал, что «позже» наступит в такую рань. В субботу в восемь утра людям звонят только по поводу пожара. У вас пожар?
— У меня Сенклер, — в трубке у него что-то звякнуло. — Он приедет в два, и до его приезда мы с вами должны всё отрепетировать. От и до, по минутам.
— Что отрепетировать? Мы мясо собирались жарить или присягу принимать? Я мясо жарю без репетиций, у меня рука поставлена.
— И то и другое, — сказал Гольдман. — Такси придёт за вами в одиннадцать, адрес будет у водителя. Оденьтесь так, чтобы было не жалко и не стыдно. Жду.
Он отключился. Я полежал ещё, глядя в потолок, и сообщил потолку всё, что думаю о людях, способных отменить трёхнедельную поездку ради куска говядины. Потом я сел и ногами стал искать тапки.
— Ты куда? — спросила Олеся.
— На важное задание, к Гольдману, — ответил я. — Он ждёт меня уже к двенадцати, у него репетиция. Спи, у тебя выходной, тебе никуда не надо. Я в душ.
Она сказала что-то вроде «угу» и натянула одеяло на голову.
Под душем я стоял долго. Горячая вода по утрам до сих пор числилась у меня в списке тех удовольствий, к которым я не привык. Я вышел из душа, Олеся стояла у плиты в моей футболке, босиком, и переворачивала на сковороде сырники. На столе уже была сметана и чашка чая с чабрецом.
— Ну зачем? — я остановился в дверях кухни с полотенцем на шее. — Спала бы. Я бы сам что-нибудь нашёл, там в холодильнике гречка вчерашняя, я её прекрасно ем холодной.
— Я знаю, что ты ешь холодной, поэтому и встала, — она сняла первую партию на тарелку. — Вот тебя провожу и лягу. Садись, они горячие. Тебя там до вечера будут кормить одними разговорами, я этих двоих видела.
— Там вообще-то планируется мясо, — сказал я.
— Мясо будет к вечеру, а до того вы вокруг него два часа будете ходить, — сказала Олеся. — Ешь.
Спорить я не стал. Сырники вышли с корочкой и пахли ванилью. Я съел шесть штук быстрее, чем собирался, потому что думал уже о такси.
— Спасибо, — я отнёс тарелку в мойку.
— Иди уже, — Олеся сонно улыбнулась. — Важное задание.
У порога она поцеловала меня и ушла обратно в спальню. Я шнуровал ботинки, и через открытую дверь мне было видно кровать. Олеся легла, и тут же к ней с подоконника перебрался Шторм. Он прошёл по одеялу и, потоптавшись, втиснулся ей под руку. На загривке коротко треснула искра и погасла под её ладонью. Олеся обняла его, как грелку, оба спали.
Внизу ждало такси.
Ехали долго. Дом Гольдмана стоял за высоким забором, ворота перед машиной открылись сами. В доме суетились. Женщина в сером платье протирала перила крыльца, на мой взгляд чистые до скрипа. Мужчина в жилете стоял на стремянке и полировал люстру, и по тому, как он это делал, было понятно, что полирует он её сегодня не в первый раз. Пыли в этом доме не водилось. Убирали здесь то, что было убрано вчера.
Гольдман вышел ко мне из глубины дома в фартуке поверх белой рубашки. Рукава у него были закатаны, глаза блестели.
— Давид Маркович, у вас что, комиссия? — спросил я, пропуская девушку со стопкой скатертей. — Я в четверг пережил одну, я этот вид деятельности теперь узнаю со спины. Из-за чего такая суета? К вам едет один человек есть мясо.
— Не обращайте внимания, — Гольдман взял меня под локоть и повёл через холл. — Итак. Сегодня состоится самая важная встреча в вашей жизни.
Я остановился посреди холла.
— Это ещё почему? — спросил я.
