Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий

Слышался частый мелкий стук по крыше. Наверное, начался дождь.

Я лежал на спине, и меня колотила дрожь. Это был не холод, тело дергалось само по себе, какими‑то внутренними рывками, которые я не мог остановить. Простыня под спиной намокла от пота. Во рту стояла сильная горечь, как от собелии.

Зерно внутри больше не билось ровно. Оно проворачивалось с огромным трудом, словно тяжелый камень, который толкают в обратную сторону. Я хотел взять это под контроль, но ничего не выходило. С каждым таким оборотом от живота к горлу поднималась жуткая тошнота.

– Держи его крепче, – прошептала Марта совсем рядом.

Я почувствовал ее пальцы на своем плече, она с силой придавливала меня к кровати.

– Не давай ему подниматься, – резко бросил Рун.

Он стоял где‑то у входа, половица под ним скрипнула привычным звуком. Потом раздался еще один голос, немного дальше, у самого порога.

– Он еще жив?

Это был Тарим. Ответа не последовало. Хотя может, кто‑то и ответил, но я пропустил, потому что внутри снова все перевернулось, и перед глазами встала белая пелена. Дышать стало тяжело, грудь сдавило, словно сверху положили что‑то тяжелое. В горле появилась острая боль. Я попытался перекатиться на бок, но Марта не дала. У нее были небольшие руки, но держала она намертво, сразу видно привычку справляться с больными.

Ее мокрые холодные пальцы коснулись моего лба. Она обтерла мне лицо какой‑то тряпкой, а потом вдруг замерла. Я прямо кожей почувствовал, как ее рука остановилась в воздухе. Она медленно поднесла ткань к лицу.

Даже сквозь мутную пелену я увидел на тряпке черные следы.

– Какой же ты дурак, – едва слышно выдохнула она.

Мысли возвращались ломтями. Время между ними пропадало, будто из памяти вырывали целые куски, и было неясно, сколько часов прошло.

Марта склонилась надо мной. Я смотрел на нее снизу, замечая морщины и выбившуюся из‑под платка седую прядь. Она меняла повязку, старая ткань насквозь пропиталась той же черной дрянью, что шла у меня из носа. Заметив, что я очнулся, она внимательно посмотрела мне в глаза, проверяя, в сознании ли я.

– Зачем ты взял свежую? – спросила она.

Я не сразу сообразил, о чем речь. Хотел ответить, но язык еле ворочался. Попытался отвернуться, чтобы не видеть ее взгляда.

– Собелию, – произнесла Марта с таким упреком, будто говорила о предательстве. – Ты ел ее прямо так? Сырую и без обработки?

Откуда она узнала? Я дернулся, пытаясь отвести лицо в сторону, но ее жесткие пальцы вцепились мне в челюсть, заставив смотреть прямо на нее.

– Ее нельзя так использовать. – Марта проговаривала каждое слово медленно, не давая мне отвернуться. Ее губы побелели от напряжения. – Нужно делать отвар и настаивать минимум сутки. Иначе это яд.

Яд…. Это слово гулко отдалось в голове.

– Даже один такой лист может свести в могилу. – Она убрала руку с моего лица.

Я заметил, что ее пальцы мелко трясутся, и дело было явно не в возрасте, а в сильной злости. Я проглотил несколько десятков листов собелии. Жевал один за другим, сырые, без всякой варки и ожидания. Просто глотал по две штуки, делая небольшие паузы.

Зерно внутри снова сделало тяжелый оборот, и к горлу подкатил ком. Я вцепился в край постели так, что суставы заныли от боли. Пришлось уставиться в потолок, разглядывая знакомые трещины в глине. По всем правилам я уже должен был умереть.

Марта ждала объяснений. Я приоткрыл рот, но сил на слова не осталось. Она могла бы начать ругаться, спрашивать, почему я вообще туда полез и почему ничего ей не сказал. Но она просто смотрела, и в этом взгляде смешалось все: гнев из‑за моей глупости, обида на то, что я не пришел за помощью. И еще какая‑то тревога, от которой у нее дрожали руки.

А потом снова навалилась темнота, быстро и резко, словно кто‑то сильно ударил по голове.

В памяти оставались только обрывки звуков и размытые картинки.

Снова открыл глаза. Была глубокая ночь, стены скрылись в тени, только сквозь дверную щель пробивался слабый свет. Кто‑то сидел рядом с выходом. Крупный силуэт, рядом у стены прислонено копье. Это снова был Рун. Он сидел, опустив голову, но я заметил блеск его глаз в полумраке, он не спал.

Почему он остался тут дежурить? Потом опять провал.

Ужасная горечь во рту. Марта приподнимает мне голову и заставляет пить из глиняной посуды. Густая жидкость дерет горло, отдавая землей и чем‑то металлическим.

Я инстинктивно попытался выплюнуть эту гадость, но Марта плотно зажала мне рот ладонью. Сил сопротивляться у меня не было. Жидкость текла по лицу, но часть все же пришлось проглотить.

– Пей, – зашептала она. – Глотай, кому говорят.

Окружающие звуки снова превратились в глухой шум. Голос Тарима пробился сквозь эту вату далеко не сразу.

– Если помрет, это его личные проблемы. Я не собираюсь тратить припасы на того, от кого нет толку и только одни беды.

Ему ответил кто‑то другой, голос был низким и хриплым, я его не узнал.

– Решил поспорить с охотниками? Ты вообще страх потерял? Забыл, кто тут деревню тянет?

Тарим после этого замолчал. Снова провал.

Светло. Обычный серый дневной свет пробивается в комнату. Меня поят водой, но это уже не Марта, руки гораздо более жесткие и неловкие. Вода проливается на шею и затекает под одежду. Я начинаю кашлять. Чужие руки сначала отдергиваются, а потом возвращаются.

Очередной провал в темноту.

Я чувствую свое зерно. Один толчок. Затем долгая, пустая и пугающая тишина. Потом еще один толчок. И снова пауза. Это походило на сердце, которое временами забывает биться. Я лежал и считал мгновения между этими рывками, каждый раз боясь, что следующего уже не будет.

«Держаться…» – повторял я себе

Темнота.

Марта снова сидит рядом. В комнате темно, но я слышу ее сбитое дыхание. Она тихонько шмыгает носом. Ее ладонь ложится мне на лоб, она кажется очень горячей и влажной. А может, это у меня жар, а ее рука на самом деле ледяная? Затем она произносит совсем тихо:

– Какой же ты все‑таки…

Она не закончила мысль. Я так и не понял, что она хотела сказать. Дурак? Упертый? Или что я слишком похож на мать?

На улице стучали капли, а из щелей ощутимо тянуло холодом. Мое зерно больше не дергалось и не сбивалось с ритма. Оно билось очень ровно, пульсация шла за пульсацией, без всяких заминок или остановок.

Я открыл глаза. Надо мной был привычный потолок, только вот как‑то темно. Обычно по утрам сквозь щели пробивалось солнце, а теперь комнату заливал тусклый серый свет.

Во рту пересохло так, что больно было глотать. Я попробовал сжать кисть в кулак, и пальцы послушались немного неохотно, с опозданием. Зато локти согнулись нормально. Поднес правую руку поближе к лицу и удивился, от того, какой бледной стала кожа. Ещё пальцы и похудели. Они явно стали длиннее, чем раньше. На руках не было ни привычной въевшейся грязи, ни царапин. Видимо, пока я валялся, меня регулярно обтирали.

Я огляделся по сторонам, но в комнате никого не оказалось. Возле двери кто‑то поставил табуретку с кружкой и накрытой миской. Тут же на полу лежал мой мешок, причем сложен он был слишком ровно, я бы так возиться не стал.

Попробовал сесть. Слегка повело в сторону, хотя это была скорее сильная слабость, чем настоящее головокружение. Я подождал, пока отпустит, и спустил ноги с кровати.

Стоило коснуться холодных досок, как я замер и уставился вниз. Мои собственные ноги тоже вытянулись. Штаны, которые раньше сидели нормально, теперь стали коротковаты, открывая лодыжки. Я пощупал ткань на бедрах, она натянулась так, что, казалось, вот‑вот порвется на коленях.