Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет

– И удача улыбнулась вам? – спросила мисс Морли.

– Улыбнулась, но лишь после того, как я совсем отчаялся и потерял веру в успех; после того, как, успев подружиться с бедностью, я с удивлением стал оглядываться на свою прошлую жизнь и только удивлялся: неужели тот беспечный и экстравагантный любитель шампанского и человек, что привык спать прямо на земле и питаться заплесневелыми корками, – это я? Я цеплялся за воспоминания о ней, моей любимой, и за веру в ее любовь и преданность, как за последнюю соломинку; она была краеугольным камнем того фундамента, на котором покоилась вся моя жизнь, той единственной звездой, что пронизывала своим светом густую тьму будущего. Я был вхож во все самые дурные компании, я был зачинщиком отвратительных пьяных драк и скандалов, однако моя святая любовь позволила мне сохранить душу в неприкосновенности. Худой и изможденный призрак того бравого кавалериста, каким я был когда-то, – вот что увидел я однажды в осколке разбитого зеркала и сам испугался. И все-таки продолжал трудиться, несмотря ни на что, преодолевая разочарования и отчаяние, ревматизм и лихорадку, голод и даже смерть. Я не сдавался и в конце концов победил!

Он был так прекрасен в своей мужественной силе и решимости, горд сознанием своей победы и своим богатейшим опытом, доставшимся ему тяжким трудом, что бледнолицая гувернантка могла лишь взирать на него в искреннем изумлении и восхищении.

– О, вы вели себя как настоящий мужчина! – воскликнула она.

– Правда? – рассмеялся он. – Но как я мог иначе? Ведь я работал для нее, моей любимой! Разве не она своей прекрасной ручкой вела меня к счастью сквозь все невзгоды? Это ее видел я под истрепанным пологом своей палатки, это она сидела там рядом со мной, держа в объятиях нашего малыша, и я видел ее не менее отчетливо, чем в дни нашего с ней единственного счастливого года совместной жизни. И вот однажды, промозглым туманным утром, каких-то три месяца назад, промокнув до самых костей и вымазавшись по уши, умирая от голода и страдая от лихорадки и ревматизма, я увидел под своей лопатой вожделенный блеск. Огромный самородок! Так я наткнулся на крупную золотую жилу. Двумя неделями позже я был самым богатым человеком в нашей небольшой колонии. На почтовом поезде я отправился в Сидней, продал там свой участок, который оценили примерно в двадцать тысяч фунтов, а через полмесяца уже плыл в Англию на этом самом судне, и теперь, через какие-то десять дней – всего через десять! – я увижу свою дорогую жену!

– Но разве за все это время вы ни разу не написали ей?

– Нет, ни разу – написал лишь за неделю до отъезда. Не мог я писать ей, переживая столь мрачные времена, когда у меня едва хватало сил, чтобы бороться с отчаянием и смертью. Я ожидал более счастливых дней, и когда они настали, тотчас известил ее, что вскоре прибуду в Лондон, возможно, почти сразу после получения ею моего письма, и на всякий случай сообщил ей адрес одного кафе в Лондоне, куда она могла бы написать мне и известить, где ее искать, если куда-нибудь – впрочем, это маловероятно – уехала из родительского дома.

Он умолк, поглощенный воспоминаниями, только задумчиво попыхивал своей сигарой. Собеседница не беспокоила его. Последний луч летнего заката погас, лишь слабо светил тонкий серп месяца.

Наконец Джордж Толбойз отшвырнул сигару и, повернувшись к гувернантке, громко воскликнул:

– Знаете, мисс Морли, если, высадившись на английский берег, я узнаю, что с моей женой что-нибудь случилось, я просто умру!

– Ах, дорогой мистер Толбойз, зачем же думать о подобных вещах? Господь бесконечно добр к нам. Он не допустит, чтобы мы страдали сверх всякой меры. Возможно, мне все на свете представляется слишком мрачным, но это только потому, что я безумно долго вела монотонную и одинокую жизнь, имея предостаточно времени для размышлений над своими бедами.

– Зато моя жизнь была слишком активна, слишком насыщена тяжкой работой, слишком резко в ней надежда сменялась отчаянием, чтобы у меня было время подумать о том, что с самым дорогим мне существом что-то может случиться. Боже, как я был слеп и глуп! Три с половиной года – и ни одной строчки, ни слова от нее или от тех, кто ее знает! Господи, да за это время могло произойти все что угодно!

Чрезвычайно взволнованный, он принялся быстро мерить шагами пустынную палубу; гувернантка следовала за ним, тщетно пытаясь его успокоить.

– Ах, мисс Морли, клянусь вам, – сказал он наконец, – ведь пока вы не заговорили со мной сегодня, у меня в душе не было и тени страха перед будущим, но теперь сердце мое объято тем болезненным, опустошающим ужасом, о котором вы упоминали сами. Прошу вас, оставьте меня сейчас одного. Я попробую справиться с этими чувствами.

Гувернантка молча отошла от него подальше и уселась, неотрывно глядя в морскую даль.

Глава 3

Драгоценные реликвии

Августовское солнце, что в предыдущей главе нашего повествования тонуло в пучине вод, бросало красноватые отблески на широкий циферблат старинных часов над воротами, за которыми начиналась липовая аллея усадьбы Одли.

Закат пылал всеми оттенками алого и пурпурного. Казалось, что оконные рамы и ставни вот-вот вспыхнут; огоньками трепетали листья лип, а тихий пруд превратился в сверкающий лист красной меди; даже в густых зарослях шиповника, где скрывался старый колодец, ярко вспыхивало порой красноватое сияние, и казалось, будто влажный мох, старый железный ворот и подгнивший сруб обрызганы кровью.

Мычание коров на тихом пастбище, всплеск рыбы в пруду, последняя трель усталой птицы, скрип тележных колес на дальней дороге, нарушавшие вечернюю тишину, лишь подчеркивали нерушимость воцарившегося здесь покоя. Вечерняя тишина почти подавляла. Здесь было чересчур тихо, чересчур спокойно – казалось, что где-то неподалеку бродит смерть, а в старинном парке, среди пустующих флигелей можно обнаружить чей-то хладный труп.

Едва часы над аркой ворот пробили восемь, задняя дверь дома приоткрылась, и в сад вышла девушка!

Но даже появление живого юного существа не способно было нарушить эту тишину, ибо девушка, неторопливо проскользнув по густой траве, исчезла в сумерках липовой аллеи.

Вряд ли ее можно было назвать хорошенькой, однако внешность ее принадлежала к тому типу, который обычно считается «интересным». «Интересность» придавало девушке ее бледное лицо и светло-серые глаза, неброские черты и решительно сжатые губы; в ней ощущалась сильная воля, способность властвовать собой и другими, что достаточно редко встречается в женщинах, не достигших и двадцати лет.

Пожалуй, приглядевшись, ее можно было бы счесть привлекательной, если бы не один существенный недостаток: ее тонкое овальное лицо было полностью лишено румянца. Восковая бледность щек была абсолютной; почти бесцветные брови и ресницы тоже не оживляли ее, и ни одного золотистого или рыжеватого волоса невозможно было разглядеть в ее тусклых, мышиного цвета волосах. Даже платье ее страдало тем же недостатком: бледно-лиловый муслин казался на ней каким-то уныло-серым, и даже бархотка на шее была тех же «нейтральных» тонов.

Девушка была стройна, хрупка и грациозна; даже в этом скучном платье она обладала изяществом дамы благородного происхождения. Впрочем, то была простая деревенская девушка по имени Фиби Маркс, которая прежде служила сестрой милосердия в доме доктора Доусона, а после своего замужества леди Одли предложила ей место горничной у себя.

Для Фиби это, разумеется, был просто подарок судьбы: платили ей теперь втрое больше, работа была несложной и приятной, так что все подружки завидовали ей не меньше, чем ее хозяйке завидовали дамы из высшего общества.

Мужчина, присевший отдохнуть на полусгнивший сруб старого колодца, вздрогнул, когда Фиби вдруг появилась перед ним, вынырнув из зарослей шиповника и пышных трав.

Как уже говорилось, эта часть сада была совершенно заброшенной. Видеть старый колодец можно было лишь из окна мансарды западного флигеля.