Судьба возвращению подлежит (СИ) - Сью Санна

А Тристан… С Тристаном сложнее. Я долго, честно, безжалостно в себе копалась и пришла к выводу, который оказался одновременно облегчением и разочарованием. Я просто придумала себе любовь к легендарному герою повстанческой армии, которого на самом деле не знала. Тот Тристан — с плакатов технарей — в сияющих доспехах и с целительской молнией наперевес существовал только в моём воображении. А настоящий сидел напротив меня каждый день, дразнил, пыхтел и закатывал глаза. И он совсем не тот, кто мне нужен.

Правда, поняла я это пока только головой. Сердце упрямо отказывалось соглашаться и продолжало колотиться каждый раз, когда Тристан смотрел на меня чуть дольше обычного. Оставалось донести до него простую мысль: ты ошибаешься, глупое, отпусти. И на берег Палюса я спускалась с твёрдым намерением сделать это в самые короткие сроки. Хотела вернуться в империю совершенно свободной от иллюзий, от тоски, от ночных томных снов и с удовольствием погрузиться в дворцовую и студенческую жизнь.

План был прекрасен! Но, как и большинство моих планов, он не пережил столкновения с реальностью.

Всё началось с того, что нам с Тристаном пришлось ехать к реактору на одной лошади.

Порт Палюса встретил нас непривычной суетой. В прошлый раз мы высаживались на пляже и порт не видели, но весь придавленный магофагом континент был тихим и мрачным, как кладбище. А теперь, освободившись от колониального ига, Палюс ожил: скрипели телеги, раздавались голоса — кто-то торговался, кто-то ругался, — а группа детей носилась между штабелями ящиков, визжа от восторга. Мне даже показалось, что вечные сумерки немного развеялись — небо было не свинцовым, а скорее жемчужным, и сквозь облака то и дело проглядывало бледное, но вполне настоящее солнце.

Однако с транспортом всё обстояло скверно.

— Арки сломали, всех коней разобрали местные, чтобы развозить по континенту имущество и пахать землю. Остались только две чахлые старые лошадки, которые никому не сдались, — сообщил нам радостный абориген в порту.

Радостный — скорее всего потому, что все не местные ему не нравились, а сообщать им плохие новости ему нравилось даже очень.

Мне так показалось.

— Веди, — велел ему Тристан своим повелительным тоном.

Абориген привёл нас на задворки портовой конюшни к покосившемуся сараю, от которого пахло прелым сеном. Когда он вывел двух лошадей, я едва сдержала вздох. «Чахлые старушки» — это было ещё мягко сказано. Рёбра у лошадей торчали, как прутья забора, глаза были мутными, а одна из кобыл стояла, понуро свесив голову, и, кажется, всерьёз раздумывала, стоит ли вообще продолжать жить.

Тристан долго и витиевато ругался. Я узнала пару выражений, которые не слышала даже у матросов «Парящего». Но потом герцог засучил рукава, положил ладони на бока ближайшей лошади и принялся работать.

Целый час он колдовал над обеими, напитывая их целительской энергией. Даже в теле Леона и с ослабленным даром он был хорош. Я наблюдала, как под его руками разглаживалась тусклая шерсть, как наливались силой дрожащие ноги, как прояснялись глаза, и это вызывало неподдельное восхищение. Лошади не стали скакунами, но хотя бы перестали выглядеть кандидатами на скорое погребение. Тристан отступил, вытер пот со лба и внимательно оглядел животных.

— Сойдёт, — буркнул без особого энтузиазма.

И всем нам без пояснений стало ясно, как распределится вес. Леон в могучем теле Тристана, разумеется, поехал на лошади один. А мы с Тристаном в щуплом теле Леона — вместе.

Усаживаясь в седло, я изо всех сил настраивалась не реагировать на герцога, повторяла про себя установки, сделанные за время плаванья: «Я его придумала. Это не любовь. Это иллюзия. Я свободна».

Но его рука легла мне на талию, его дыхание коснулось моей шеи и... И все мои прекрасные выводы пошли прахом.

Это было выше моих сил.

Тело Леона — худощавое, жилистое, совсем не героическое — прижималось к моей спине, а я чувствовала Тристана. Каждую точку нашего с ним соприкосновения. Да так остро, словно между нами не было одежды. Сердце колотилось. Щёки горели. Я смотрела строго вперёд, на дорогу, на уши лошади, на что угодно — лишь бы не думать о том, что происходит.

А ещё разговоры. Тристану быстро надоело ехать молча — он вообще не умел долго молчать, если рядом был кто-то, кого можно подразнить. И этим кем-то, разумеется, оказалась я.

— У меня вопрос, рыбка, — весело шепнул он мне на ухо.

Рыбка? С каких пор я стала рыбкой? Бровь выгнулась сама собой. Но спросила я другое:

— На тебя уже чужая голова действует? С чего это ты начинаешь со вступлений, а не лупишь вопросом в лоб?

— В затылок, — поправил он, и я буквально услышала его ухмылку. — Но не суть. Ответь мне: куда ты так торопишься? Почему не хочешь вернуться в своё тело и прожить пять лет беззаботным подростком?

Я напряглась. Буквально одеревенела.

Ответ я знала точно: из-за него. Из-за того, что тринадцатилетняя девочка не может быть рядом со взрослым мужчиной. Из-за того, что в детском теле я была для него пустым местом, забавной младшей сестрёнкой императора, облаком императрицы — кем угодно, но не женщиной. Из-за того, что я хотела, чтобы он смотрел на меня, а не сквозь.Смотрелпо-настоящему.

Но ведь эту правду ему не скажешь. А может быть, он и прав в том, что мне тоже стоит вернуться в себя, раз я решила вычеркнуть его из сердца?

Глава 4

На первый взгляд, я задал Мариэлле очень простой вопрос. И будь она легкомысленнее и глупее — ответила бы, не задумываясь. Например, заявила бы, что пять лет подросткового возраста ограничат её амбиции. В четырнадцать не сильно-то развернёшься: в школе придётся платье протирать, в политику не сунешься, в девять вечера отправят спать — и всё в этом духе.

Однако Мари напряглась и отвечать не спешила. Сжала луку седла чуть крепче, взгляд увела туда, где серая трава Палюса сливалась с таким же серым небом. Она явно впервые всерьёз взвешивала доводы «за» и «против».

А я…

За наше недолгое плавание я успел кое-что для себя уяснить. Кое-что крайне неудобное. А именно: лучше бы Мариэлле вернуться в своё собственное тело.

Почему? Да всё просто. Я поймал себя на том, что эта девушка мне нравится. Чего быть вообще не должно. Ни при каких обстоятельствах.

Будь на её месте любая другая — я бы с удовольствием закрутил интрижку. Пара недель взаимного удовольствия, никаких обещаний, расставание без обид. Я в этом деле мастер и не вижу причин этого стыдиться.

Но Мари…

Тут дело даже не в том, что император Карсиан считает её сестрой, а императрица Алтея — самой близкой подругой. Хотя, безусловно, это добавляет остроты. Но главное — я и сам испытывал к Мари глубочайшее уважение. Она прошла через то, что сломало бы многих взрослых мужчин, и при этом не утратила ни доброты, ни достоинства, которое меня восхищает больше, чем самая красивая внешность.

Ни за что в жизни я не стану оскорблять Мари интрижкой.

На Мари можно только жениться. И любить ее всю оставшуюся жизнь.

Беда в том, что жениться в ближайшие годы я не планировал. Нам империю поднимать, новые связи налаживать. И вообще… я ещё слишком молод. Мне всего двадцать шесть.

И какой я из этого я мог сделать вывод?

Правильно.

Лучший выход: Мариэлле вернуться в тело четырнадцатилетнего подростка и тем самым сделать мои внезапные чувства к ней попросту невозможными. Природа решит проблему за меня. Потому что сам я, кажется, решить её не в состоянии.

— Возможно, ты прав, — задумчиво протянула Мари, когда я уже перестал ждать ответа. — В прошлой жизни пять лет до моего совершеннолетия выдались ужасными, — продолжила она, глядя на гриву лошади так, будто там написаны ответы на все вопросы мироздания. — И, наверное, именно это заставляло меня мечтать о том, чтобы не вернуться в тот возраст. Но ведь в этой жизни всё иначе… — Она повернулась ко мне и подняла глаза — зелёные, чужие и одновременно такие знакомые. — Я подумаю над заказом небесному кузнецу. Спасибо тебе, что натолкнул меня на эти размышления.