И тут же справа — ещё одна. Меч рассёк ей горло, плоть зашипела. Минус две.
Но пока я отвлёкся на молодых, одноглазая снова прыгнула. На этот раз я не успел уйти. Её туша врезалась в меня, как таран. Я отлетел в сторону, ударился спиной о бетонный обломок, воздух вышибло из лёгких. Меч вылетел из руки и откатился на пару метров.
Она была уже надо мной.
Огромная пасть распахнулась, целясь в горло. Я успел выставить левую руку, и её челюсти сомкнулись на предплечье. Броня хрустнула. Когти впились в плечо, разрывая плоть. Боль была адская. Горячая слюна шипела на металле.
Я закричал. Правой рукой выхватил из сапога кинжал — стальной, простой, без благословения — и вогнал ей в единственный глаз по самую рукоять.
Она взвыла так, что у меня заложило уши. Разжала челюсти, отшатнулась, мотая головой и пытаясь сбросить кинжал из глазницы. Чёрная кровь хлестала по бетону.
Я вскочил. Левая рука висела плетью, но правая уже тянулась к мечу. Схватил его, развернулся и прыгнул на тварь.
Первый удар отсёк ей переднюю лапу. Второй рассёк горло. Она рухнула. Попыталась подняться, но это было уже невозможно.
Я занёс меч и вонзил ей в горло, проткнув его на сквозь. Судорога пробежала по телу, последний визг. Все.
Я выпрямился, тяжело дыша. Огляделся.
Три уцелевшие гончие стояли поодаль. Смотрели. Я сделал шаг в их сторону, и они развернулись и побежали прочь, в пустоши.
Левая рука висела плетью, я чувствовал, как по венам разливается холод. Некротический яд. Предплечье было разорвано в клочья, края раны чернели, плоть отмирала, расползалась, как гнилая ткань. Если не остановить — потеряю руку. А может, и жизнь. Я опустился на колени. Закрыл глаза. И прошептал несколько слов — те, что читал слишком часто в последние годы. Те, что всегда работали, даже когда я сам не верил, что достоин ответа.
Тепло разлилось от груди. Медленно, мягко. Оно поднялось к плечу, собралось вокруг раны, запульсировало. Холод отступил. Края раны перестали чернеть, начали стягиваться. Через минуту я открыл глаза. От некроза не осталось и следа. Обычная рваная рана. Обычная кровь. Обычная боль. Жить буду, но лучше зашить.
Я поднялся. Огляделся.
Четыре гончих, придавленных лопастью, всё ещё бились, визжали, пытались выбраться. Одна уже почти освободилась — передние лапы скребли по земле, разбрасывая щебень, задние ещё были зажаты бетоном. Я подошёл к ней. Она зарычала, попыталась цапнуть меня за ногу, но я просто отступил на шаг и ударом меча отсёк ей голову. Визг оборвался.
Вторая была придавлена намертво — только морда торчала из-под обломка. Она скулила, как обычная собака, и в её горящих глазах не было ничего, кроме боли и непонимания. Я убил её быстро. Кинжал в основание черепа.
Третья попыталась уползти, волоча перебитый хребет. Я догнал её в два шага. Меч рассёк позвоночник.
Четвёртая была ещё жива, но уже не двигалась — только бока вздымались, и из пасти вырывалось хриплое дыхание. Я посмотрел на неё секунду. Добил.
Осталось собрать трофеи.
Резал я дольше обычного, рана давала о себе знать. Когда голова одноглазой наконец отделилась, я поднял её за шкирку. Тяжёлая. Я завернул трофей в промасленную ткань, убрал в мешок. Потом вырезал сердце, клыки и желчный пузырь. Не бог весть что, но на рынке за них дадут ещё серебра.
Затем перешёл к придавленным. С них много не возьмёшь — молодые, клыки мелкие, желчь так себе. Но я всё равно вырезал то, что могло пригодиться. Работа есть работа.
Когда закончил, солнце уже садилось за ветряками. Их скрип стал тише, словно мёртвые машины тоже устали за день. Тени от невидимых лопастей скользили по земле — длинные, чёрные, равнодушные.
Я поднялся, выдохнул, размял затёкшую спину. Пора было возвращаться. Мешок с трофеями оттягивал правое плечо. Левое ныло, но слушалось — рана затягивалась.
До города добрался уже в темноте. Ворота закрывали на ночь, но стражники знали меня в лицо. Пропустили молча, даже не спросив про мешок. Им было плевать, что я тащу и откуда. Охотник возвращается с добычей — обычное дело.
«Сломанное Колесо» нашёл быстро. Торговый квартал даже ночью жил своей жизнью — горели факелы, гремели телеги, где-то орал пьяный мужик. Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь и постучал.
Эфраим открыл не сразу. Сначала долго возился с засовом, потом приоткрыл дверь на цепочку, вглядываясь в темноту. Увидел меня — вздрогнул. Увидел мешок в моей руке — замер.
— Открывай, — сказал я.
Он впустил меня, суетливо запер дверь и повернулся. Глаза бегали по мешку. Я молча развязал ткань и вывалил голову одноглазой на стол.
Она ударилась о дерево с глухим стуком. Эфраим отшатнулся, потом подошёл ближе. Наклонился. Вгляделся в мёртвую морду, в шрамы, в пустую глазницу, в запёкшуюся чёрную кровь.
Он молчал долго. Я не торопил.
Потом он выдохнул — длинно, с присвистом, словно держал этот воздух в груди все три дня с момента нападения на караван. Кивнул каким-то своим мыслям и полез в карман.
Отсчитал сотню серебром. Монеты легли на стол рядом с головой — тусклые, тяжёлые. Я сгрёб их в ладонь, пересчитал, ссыпал в свой мешочек.
— Сделка закрыта, — сказал я. — Голова твоя.
Он снова кивнул, не отрывая взгляда от твари. Я развернулся и пошёл к двери. Уже на пороге он сказал негромко:
— Спасибо, охотник.
Я не обернулся. Просто поднял руку — мол, услышал — и вышел в коридор.
К Варфоломею добрался за полночь. В окнах горел свет. Я постучал. Дверь открылась почти сразу.
Старик стоял на пороге, слегка улыбнулся.
— Справился? — спросил он.
— Справился.
Он кивнул, посторонился, пропуская внутрь. И только когда я прошёл мимо него, заметил, как я держу левую руку, а потом бурое пятно на рукаве. Ничего не сказал. Просто снял с полки коробку с нитками и иглами, поставил на стол бутылку с самогоном и чистую тряпку.
— Снимай.
Я стянул плащ, потом броню, потом рубаху. Рана на предплечье выглядела паршиво. Рваные края, запёкшаяся кровь, розовая молодая кожа там, где молитва выжгла некроз. Варфоломей налил самогона на тряпку и протёр рану. Я стиснул зубы. Потом он взял иглу и принялся шить. Руки старые, узловатые, но двигались уверенно. Стежок за стежком.
— На востоке Врата открылись, — сказал он, не поднимая глаз. — Второй уровень.
— Давно?
— Второй день. Завтра паладины выдвигаются на закрытие.
Я промолчал. Врата второго уровня — не новость. Горгульи, инферналы. Опасно, но не сильно. Паладины справляются. Не моё дело.
— Кардинал просил меня поучаствовать, — добавил Варфоломей.
Я повернул голову и посмотрел на него.
— Тебя? Зачем?
— Говорит, хочет оценить молодых. Отобрать тех, кого можно рекомендовать на третий уровень. Нужен опытный глаз.
— И ты согласился.
— Кардиналу не отказывают.
Я промолчал. Смотрел в стену, пока игла ходила в коже. Кардиналу не отказывают. Это правда. Особенно если ты старый паладин на покое, у которого нет ни чина, ни влияния, ни защиты. Но всё равно что-то царапало изнутри. С чего бы кардиналу просить пенсионера? В Ордене полно командиров, которые могут оценить молодых. Что-то здесь было не так.
Варфоломей закончил шить, затянул последний узел, обрезал нитку. Протёр рану самогоном ещё раз — я зашипел сквозь зубы. Наложил чистую повязку.
— Готово. Неделю не нагружать.
Я кивнул, но не встал. Сидел, глядя на свою перевязанную руку.
— Не ходи, — сказал я.
Он поднял бровь.
— Врата — не твоя забота. Ты своё отслужил. У паладинов полно командиров чтобы оценить молодняк.
— Кардинал просил лично.
— А ты откажись. Скажи, старый, раны болят, ноги не ходят. Найдите кого помоложе.
Он покачал головой.
— Не могу.
Я замолчал. Понял, что спорить было бесполезно.
— Составить тебе компанию?
Варфоломей посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся.
