Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг

И я горько плакал, вспоминая о том, как несчастный любовник пронзает ей грудь мечом, снимает с нее шлем, когда она уже падает, узнает ее и с трепетом спешит принести ей воды для того, чтобы она успела окреститься. Как горестно перевернулось у меня сердце в груди, когда прочел я, что Танкредов меч в очарованном лесу нанес также удар дереву и от удара потекла кровь, а неведомый голос шепнул ему, что он и здесь, еще раз, ранил Клоринду, что ему самой судьбой суждено всюду, не ведая того и не сознавая, наносить удары всему, что он любит!

Вся эта повесть до того овладела моим воображением, что все прочитанное мной из поэмы сложилось в неясное целое в голове моей и до такой степени заняло меня, что мне захотелось во что бы то ни стало представить это на сцене. Я хотел играть Танкреда и Ринальда и даже нашел два очень пригодных для этих ролей вооружения, еще прежде изготовленных мной: одно чешуйчатое, из темно-серой бумаги, должно было украсить собой важного Танкреда, другое, из золотой и серебряной бумаги, – блестящего Ринальда. Живо представив все это, я рассказал о своих планах товарищам, которые были от них в восхищении и только никак не могли понять, как все это будет представлено и как именно они все это станут изображать. Я очень легко рассеял все эти сомнения. Я тотчас избрал местом действия две комнаты в доме моего товарища-соседа, даже не сообразив, что старая тетка ни за что не согласится отдать их в наше распоряжение. Так же легко отнесся я и к устройству театра, о котором тоже не имел никакого определенного понятия, кроме того, что его следует устроить на подмостках, расставить на них кулисы в виде отдельных картонных стенок, а заднюю сторону сцены завесить большим платком. Но я в то же время и не подумал вовсе о том, откуда именно должны взяться все материалы и необходимые принадлежности для устройства сцены.

Только для устройства леса придумали мы хороший способ. Одного старого слугу нашего, который поступил в лесничие, мы попросили добыть нам молодых березок и елочек, и эти деревца, как на беду, доставлены были нам ранее, нежели мы ожидали. Этим мы были поставлены в крайнее затруднение: нужно было поставить пьесу поскорее, пока еще деревья не поблекли. Добрый совет и помощь были нам в то время необходимы: не было у нас ни места, ни театра, ни занавесов; налицо оказывались только картонные стенки для кулис.

В этом-то крайне затруднительном положении мы опять-таки обратились к поручику, которому мы подробно описали, как бы это все должно было выйти прекрасно. Хоть он и не слишком способен был понять нас, однако же тотчас пришел нам на помощь: собрал в небольшую комнату все маленькие столики, какие только можно было отыскать по соседству, составил их плотно один к другому, на них поставил боковые стенки театра, задний план завесил зеленым занавесом и обставил все кругом деревьями.

Между тем и вечер уж наступил; зажгли свечи, няньки с детьми расселись по своим местам, и представление должно было вскоре начаться. Все герои были уже в костюмах, и тут только стало понятно впервые каждому из нас, что никто не знает, что именно следует ему говорить. Занятый моими блестящими планами, я совсем и забыл о том, что ведь все же каждому следует знать, что именно и когда именно он должен говорить, точно так же как и все остальные так живо принялись за осуществление моих планов, что и внимания на это не обратили: им казалось, что вовсе не трудно будет сыграть героев на сцене, что не трудно будет говорить и действовать так, как говорили и действовали лица, с которыми они ознакомились по моим рассказам. А тут все они опешили, стали спрашивать друг друга, с чего следует начать? Я же, воображавший себя Танкредом, один решился выступить на сцену и начал говорить стихи из героической поэмы. Но я вскоре должен был удалиться со сцены при громком хохоте зрителей, потому что и самое место поэмы, которое я начал декламировать, вскоре перешло в форму рассказа, в котором обо мне говорилось в третьем лице, да и Готфрид Бульонский, о котором шла у меня речь, ни за что не хотел выходить на сцену. Эта неудача глубоко меня огорчила. Мне казалось, что все пропало, а между тем зрители сидели и во что бы то ни стало хотели что-нибудь видеть на сцене. Да мы же все уже были и одеты; нечего было делать – и я решился сыграть им „Давида и Голиафа“. Некоторые из сверстников моих когда-то вместе со мною занимались представлением кукольной комедии, да и все при ней часто присутствовали. Разобрали роли, каждый обещал сделать все возможное, а один маленький и пресмешной мальчуган даже нарисовал себе черную бороду: он думал пополнить пробелы нашей комедии, выступив на сцену шутом, и потешить публику фарсом. Помнится, что я очень неохотно согласился на это, так как фарс вообще казался мне противоречащим важному значению нашего представления. И я поклялся, если только мне удастся выйти из этого затруднительного положения, никогда уже более не решаться на представление какой бы то ни было пьесы иначе, как зрело и вполне обдумавши все заранее».

Глава VIII

Марьянна, которую между тем окончательно одолел сон, приклонилась к своему возлюбленному. Он крепко прижал ее к груди и продолжил свой рассказ, между тем как старуха осторожно подливала себе в стакан остатки вина:

– Скоро, однако же, позабыто было нами то замешательство, в которое мы были приведены, задумав сыграть такую пьесу, которая в действительности вовсе не существовала. При моей страсти к драматической передаче всякого прочтенного мною романа, всякого исторического отрывка, какой приходилось мне изучать, я не останавливался даже перед самым неудобным и негодным к переделке материалом. Я был совершенно уверен в том, что все способное занимать нас в рассказе должно произвести еще большее впечатление, если будет не рассказано, а в действии представлено; мне хотелось, чтобы все происходило перед глазами моими, на сцене. Во время преподавания нам всеобщей истории в школе я тщательно замечал, где и кто был каким-нибудь особенным образом отравлен или убит, и в воображении моем помимо экспозиций и подробностей завязки являлось только стремление к интересному пятому акту. Я и действительно не раз брался писать разные пьесы таким образом, начиная с конца, и, конечно, ни в одной из них не дошел до начала.

В то же самое время, отчасти по собственному влечению, отчасти же вследствие побуждения со стороны друзей моих, разделявших со мною вкус к театральным представлениям, я прочел целый ворох сценических произведений, какие попадались мне в руки. Я еще был в том счастливом возрасте, когда нам все нравится, когда мы находим удовольствие не в качестве, а в количестве и в возможности частой перемены. К сожалению, верности моего суждения о вышеупомянутых произведениях много препятствовало еще и другое условие: мне преимущественно нравились те пьесы, в которых, как мне казалось, я мог бы в известной роли понравиться своей игрой, и очень немного было таких, которые бы я читал, не стараясь себя приятным образом обмануть насчет моей будущей роли. При своем живом воображении я легко мог себя представить в любой роли, а это заставляло меня думать, что я и действительно в состоянии был бы исполнить всевозможные роли. Вот почему при распределении ролей я всегда выбирал те, для которых вовсе не годился, а если только являлась малейшая возможность, то я брал на себя и две роли.

Дети во время игры умеют все из всего сделать: палка заменяет им ружье, щепка – шпагу, каждый тряпичный сверток служит им куклой, и каждый угол – хижиной. В этом же роде было у нас дело и с театром. Совершенно не зная собственных сил наших, мы принимались за все, не замечали при этом неловкостей и были твердо уверены, что каждый обязан видеть в нас то, что видели мы сами в себе. И все, правду сказать, шло такой обычной дорогой, что мне, право, даже не приходится рассказать ни об одной сколько-нибудь замечательной глупости. Сначала мы переиграли все те пьесы, в которых являются действующими лицами одни только мужчины, потом стали некоторые из нас переодеваться в женское платье, и наконец мы завлекли в наши представления сестер. В некоторых домах стали смотреть на это как на полезное занятие и даже приглашать на наши представления зрителей. Наш артиллерист-поручик и тут не покидал нас: он показал нам, как мы должны входить и выходить, как декламировать и какие делать жесты, но мало он видел от нас за это благодарности, тем более что мы уже тогда считали себя понимавшими театральное искусство гораздо лучше, нежели он сам.