Коннемара - Матье Николя

На асфальт упало несколько робких капель. Элен ускорила шаг, хотя в юбке и на каблуках не побегаешь; она вдруг вся взмокла, а сумка так тянула ей плечо, что плащ соскользнул к локтю. Но дойти до машины она не успела. Ливень со всей мощью обрушился на город, на вмиг опустевшие улицы, и она бросилась вперед бегом, вскинув плечи и опустив голову, сжимая в руке мобильный. Вокруг нее куда ни глянь – блестящий от воды асфальт, струи безжалостно секли капоты машин и фасады домов, в воздухе витал запах свежевыстиранного белья, а небо спряталось за тучами.

Запрыгнув в свою «вольво», Элен должна была признать: это катастрофа. Ее длинные волосы прилипли к голове, они находились в самом неприглядном виде, напоминая то ли половую тряпку, то ли переваренную лапшу. Одежда промокла насквозь, отяжелела и стала слишком тесной. Швы впивались в нее при каждом движении, а кожаная юбка словно приклеилась к заднице. Она достала из бардачка упаковку бумажных салфеток и попыталась хоть как-то минимизировать последствия. Пока она возилась, лобовое запотело изнутри, и она уже не могла разглядеть, что творится снаружи, лишь расплывчатые тени. И вот она сидит в машине наедине со своим отчаянием под раскаты грома. Неудачница. Элен взглянула в зеркало заднего вида на свой размытый макияж.

– Капец, – процедила она сквозь зубы. У нее пересохло в горле.

Ей захотелось ощутить физическую свободу, она потянула блузку с боков, и тут две пуговки куда-то отлетели. Шелковая вещица с цветочным рисунком за двести евро, и уже порвалась – можно было выбрасывать. Еле сдерживаясь от желания расколотить все вокруг, она ухватилась за руль обеими руками, плотно сжав губы. Дождь все так же лил как из ведра, мощный, неуемный, с молотящим речитативом. Город за стеклом напоминал теперь мутную зелено-серую камею. Она была совсем одна.

Элен быстро задрала юбку до самых бедер. Часто задышала, словно хотела разрыдаться. Спина у нее покрылась испариной, затылок горел. Раздвинув ноги, она правой рукой быстро проникла в трусики, в складочку своей вагины. Задвигала двумя пальцами, быстро-быстро, ягодицы вжаты в кожу сиденья, отточенным движением, с жадной настойчивостью надавливая и поглаживая свой набухший бугорок. Ее промежность была совсем податливой, и глубоко внутри она уже предвкушала это сладкое ощущение, этакую округлость, все теплее и теплее, что вертелась у нее в животе. Еще всего минутку – и она ускорилась, зная, что делает, словно забавляющийся ребенок. Она освоила это умение очень давно и совершенствовала без устали. Это была ее услада, ее право. Конечно, она обожала заниматься любовью с мужчинами. Мощь их тел, волосы на теле, сочный запах. Они управляют тобой, крепко сжимают, ты чувствуешь себя такой маленькой и испытываешь под их тяжестью огромное наслаждение. Она все это любила, и даже неудачи все равно обладали какой-то особой остротой. Однако вот это занятие, только для себя самой, деликатное и бесстыжее, ублажение своей вагины и легкое достижение экстаза, никогда ей не надоедало. Она часто себя ласкала, и влюбленная, и беременная, и абсолютно счастливая, в душе, по утрам, на работе, иногда в самолете, иногда в машине, если ей приспичит. Случалось, желание охватывало ее с такой силой и непреклонностью, что ей приходилось съезжать на аварийную полосу.

Сейчас, в душном салоне машины, она мастурбировала быстро, порой прикрывая глаза или провожая взглядом нечеткие силуэты в замутненном окне, представляя сцены, которые всегда возбуждали ее. Элен кончила мгновенно – такое чистое, предвкушаемое удовольствие, разрядка без партнера – и сразу успокоилась, по крайней мере, ее досада почти улетучилась.

Как бы то ни было, она вполне расслабилась для свидания. Окончательно прийдя в себя, Элен отправилась в путь. Теперь ей все нипочем.

2

Корнекур оказался местом невзрачным. Сонный городок со своей церковью, кладбищем, зданием мэрии в стиле семидесятых, промзоной, общей с соседней коммуной, коттеджными поселками, растущими по периметру, как грибы после дождя, и так называемым центром, где кучковались привычные заведения: бар с тотализатором, пекарня, мясная лавка и агентство недвижимости, которым заправляли двое типчиков в пижонских свитерах.

Рождаемость здесь была невысокой, население старело – но муниципальный бюджет держался на уровне, в основном благодаря гигантским налогам, поступающим от расположенной неподалеку норвежской целлюлозной фабрики, название которой не мог выговорить никто из местных. Но процветание не отменяло ни того факта, что уже в первом туре всегда побеждал «Национальный фронт», ни привычки аборигенов обвинять во всех грехах «ясно кого». Задетое боковое зеркало могло вызвать реакцию, подпадающую под уголовку, а граффити, появившиеся на стенах, скажем, культурного центра, чуть ли не вели к крестовому походу. Так что у стойки «Единорога» – бистро с табачным киоском – завсегдатаи нередко выплескивали агрессию, правда, не выходившую за рамки «ля-ля». В теплую погоду они попивали на террасе «Оранжину», ноль-пять «Стеллы Артуа» и розé со льдом да скоблили полосочки на лотерейных билетах за обсуждением политики, скачек и притока эмигрантов. К пяти вечера подваливали маляры в робах с побелкой, вечно озабоченные коммерсанты, турки-строители, в жизни не видавшие официальных зарплат, – всем не терпелось принять на грудь, чтобы смыть с себя тяготы дня. Женщин было немного, в основном с кавалерами. Помимо этой непостоянной клиентуры при заведении обретались, наряду с тропическими растениями, великолепные пропойцы-завсегдатаи. Фотографии Лино Вентуры и Жака Бреля на стенах точнехонько передавали дух этого места.

Корнекур получил свое имя по названию прудов, разбросанных к северу от него, словно пригоршня монет, и тянувшихся несколько километров, украшая пейзаж кувшинками и тростником. В пасмурные дни их неподвижная поверхность напоминала лужицы ртути, по которым скользили облака и перелетные птицы – заморские гости. Эту территорию постоянно оккупировали рыбаки, чье незримое присутствие издалека выдавали диагонали спиннингов. Весной здесь появлялись подростки на горных великах и сотни семейств, выбравшихся на природу. Идеальное место для первой сигареты, поцелуев взасос тайком от посторонних, сборищ молодежи с выпивкой вокруг костра или прогулки с собакой.

Здесь обитало пятнадцать тысяч человек – среди клочков природы, заброшенных ферм, малоиспользуемых круговых развязок, рядом со стадионом, жалкого вида пунктом неотложной помощи и каналом, делившим городок надвое. В этой дыре три поколения одной семьи могли жить в двух улицах друг от друга. Ночью все было тихо, пусть местные легавые и носили пуленепробиваемые жилеты. Шествие на св. Николая в декабре и костры на св. Иоанна в июне раскачивали ритм размеренно текущего года. Летние периоды жарищи приводили в бешенство службы по уходу за пожилыми. Тут все знали друг друга в лицо. А мэр избирался беспартийный.

Собственно, с ним у Кристофа Маршаля и была назначена встреча. Он ежемесячно доставлял мэру сухой собачий корм – как минимум три мешка. Тот всю жизнь знал Кристофа и обращался к нему на «ты» – как и ко всей молодежи, родившейся и выросшей в округе. Кристоф же в ответ такого себе не позволял. Когда он парковался, то, из определенной субординации, специально выбрал место подальше от «рейндж-ровера» папаши Мюллера. А тот как раз вышел из дома в резиновых сапогах и кепке с логотипом.

– А, вот и ты! – воскликнул он и, приподняв кепку, почесал голову.

Кристоф в ответ лишь улыбнулся. Они обменялись рукопожатием, и мэр окинул Кристофа взглядом с головы до ног.

– Гляди-ка, никак на свадьбу собрался?

Кристоф был в белой рубашке и новых ботинках, что действительно придавало ему парадный вид. Папаша Мюллер решил, что подобный наряд намекает на романтическую встречу, и высказал свое одобрение, мол, верно, надо брать от жизни все. Каждое слово, слетавшее с его губ, громыхало тяжелым вогезским акцентом – Бюссан, Ле-Толи, Ла-Бресс, все места сурового климата, цветущих лугов и тягучих гласных. Не стоило, однако, принимать на веру эту маску простака. Мэр был богат, хитер и опасен. За свои пять сроков у власти он сумел обломать не одного выскочку-карьериста. Кристоф выслушал его, улыбаясь и не перебивая, а потом открыл багажник своей «Пежо-308».