Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич

Он оглядел двор, пустое место, старшего с упряжью — и продиктовал воздуху, который вёл его описи:

— Возок. Один.

Помолчал и закрыл опись насовсем:

— Описывать больше нечего. Разве что нас.

Ректор вышел последним, по своему обыкновению — к развязке. Оглядел пустое место без удивления: удивление у него, надо полагать, кончилось ещё на втором возке.

— Идём пешком, — решил он. — Это единственный ход, который у нас не уведут.

— Слушание, к слову, ставили на день нашего приезда. — Никандр оглядел двор в последний раз. — Мы приехали на сутки раньше. Единственное, что за эту дорогу у нас прибавилось.

Собрались быстро — после трёх краж сборы делаются короткими. Кошельки — оба, чужие — Айра забрала с собой: оставлять их в комнате на казённом подворье было бы нахальством даже по её меркам. Вдруг и их украдут. А красть краденое — преступление двойное.

Не сегодня, — повторила она вчерашнее, теперь кошелькам. — Сидите тихо. Вернуть вас мне некому, выбросить рука не поднимется — рука у меня в этом вопросе вообще не советчик.

Город с утра пах хлебом и мокрым камнем — ночью, оказывается, было тепло, весна в столице приходила украдкой, как всё здесь. Пешком столица оказалась другой, чем из возка: из возка она была витриной, а пешком стала работой. Мостовая под ногами, а не под полозьями. Толпа не обтекала — толкалась. У лотков пахло горячим, и запах этот был честнее вчерашнего: с утра город ещё не наряжался.

Ряды открывались на глазах. Приказчики сметали с прилавков ночь, мальчишки разносили свежее, водовоз орал своё «па-берегись» с ленцой человека, которому уступает уже второе поколение. Город умывался — и, умываясь, был почти симпатичен: без позолоты, в исподнем, со вчерашней выручкой в зубах.

В толчее у горячего ряда её карман навестила чужая рука. Навестила чисто, между двумя толчками, под прикрытием корзины, — и ушла пустой: в наружных карманах у Айры отродясь не водилось ничего, кроме дырки, а кошельки лежали во внутреннем, у самого сердца, как всё чужое.

Рука была так себе: заход из-под корзины, на выдохе, по прописям. Мысленно Айра уже поправляла чужой хват — по дороге на собственный суд, даром, — и решила, что об этом она тоже думать не будет.

Столица, у меня для тебя новость, — сообщила она городу, не оборачиваясь и не сбившись с шага. — Это уже украдено. Опоздал — стой в очереди.

Никандр шёл впереди — дорогу он знал, как знал украденный овёс: до мешка. Ректор шёл рядом с ней, подстроив шаг, — когда успел, она не поймала, а ловить умела.

— Что считаете? — спросил он, не поворачивая головы.

— Шаги.

— Раньше вы считали деньги.

— Деньги здесь считать нечестно. У города их больше.

Ответил он не сразу. Столица ничего в нём не укоротила.

— Считайте шаги. До зала их меньше, чем кажется.

* * *

Зал Совета начинался, разумеется, с очереди.

Очередь просителей стояла на своём месте, у левых и правых дверей, обжитая и вечная, — заседания заседаниями, а прошения прошениями. Но сегодня поверх неё легла вторая, парадная: к главным дверям тянулись люди в сукне и мехах, и пристав у входа держал в руках список, а лицом — весь порядок мироздания.

— Поименованные — к главным! — повторял он поверх голов. — Прочие лица — в установленном порядке!

Прочие лица стояли, как стояли. Установленный порядок был им известен лучше, чем приставу: они в нём жили.

У стены, чуть в стороне от обеих очередей, обнаружился знакомый тулуп. Стояльщик занимал у стены места немного, но насовсем — и оглядывал парадную очередь с профессиональным сожалением: столько людей, и все стоят сами, вручную.

Её он узнал сразу — поклонился сдержанно, как своему.

— Дошло, выходит, дело.

— А вы же у площади стояли?

— Там нынче подручный. — Он качнул шапкой на главные двери. — Тут работа тоньше. Которые в зале заседают — они ведь тоже люди: у них прошения поданы, ответы подходят. Заседать заседай, а очередь-то идёт. Вот и держу. — Он поглядел на двери зала Совета с пониманием старшего родственника. — Все под очередью ходим.

— И как они узнают, что подошло?

— А человек ихний ко мне бегает. — Стояльщик произнёс это скромно, как говорят о заслуженном. — По два раза на дню: как, мол, стоится. Я докладываю. У меня не забалуешь: место — оно ведь зреет, его перестоять нельзя. Перестоял — начинай сызнова.

Тут к нему и впрямь подбежал человек в господской ливрее и что-то шепнул.

— Стоится, — ответил стояльщик, не оборачиваясь. — После полудня пусть сам.

Человек убежал с лицом гонца, несущего добрую весть.

Лорды внутри судят лорда. Очереди лордов снаружи стоят под лордом очереди. Ним бы не поверила. Ним бы пересчитала.

Пристав сверил их по списку. На слове «адептка» он поискал глазами кого-то повыше её, сверил её с бумагой, бумагу с ней, остался недоволен обеими — и пропустил.

За дверьми был холод. Камень тут держали строгий, серый, без единой лавки и без единого лишнего гвоздя, — и в этом камне, посреди зала, стоял помост. Новый. Доски были свежие, светлые, и пахло от них стружкой — единственный живой запах на весь зал, и тот столярный.

— Помост ставили к этому заседанию, — уронил Никандр, проходя. — Заседание созывал Мат: разбирать собирались меня. — Он оправил рукав. — Помост пригодится ему самому.

Мата она нашла сама: второй справа, тяжёлый, широкий. Сукно на нём сидело, как своя кожа, — что дорожное тогда, что вечернее теперь, посадка та же. Зимой, в приёмной, он скользнул по ней взглядом, как считают мебель. Сегодня мебелью считали его.

— На него не смотрите, — Никандр не показал даже подбородком: у него и это выходило без единого лишнего движения. — Смотрите, кто на него не смотрит: это и есть его край. К вечеру они будут не смотреть на него ещё старательнее.

Дальше он ушёл вниз, к столу у помоста, а их с ректором развели: его — вниз, к скамьям домов, её — на галерею, к поименованным.

Галерея шла над залом подковой. Айра села с краю, у колонны, — и уже сидя обнаружила, что во внутреннем кармане стало тесней вчерашнего: кошельков там теперь было четыре. Когда, чьих — она не знала совершенно честно. Очередь была парадная, стояли тесно, на карманы она не смотрела, а рукам, как выяснилось ещё вчера, приказа не было.

Она сложила руки в рукава — от греха — и позволила себе то, что собиралась позволить один раз: посмотрела на зал по-своему.

Как в прорубь.

В академии прорубью был один Кессельроде — пять шагов глухого льда посреди чужих костров. Здесь льдом стоял весь зал. В полукруге сидела старшая кровь, дом к дому, кресло к креслу, и зрение глохло пятнами, как заиндевелое стекло: где посветлее, где вовсе бельмо. Нити не шли. Глаза давило изнутри — слабо, как перед снегопадом. Чарам тут не с чего было начаться.

Ну здравствуй. Смотреть не дашь, стоять заставишь. Ничего. Постоим. Есть у кого учиться.

Она отметила про себя, аккуратно, как убирают на полку: в таких залах её глаза наполовину слепы. Полка была та самая, с которой вещи потом возвращаются сами.

Ректор сидел внизу, среди домов, в самом глухом из пятен. Она видела его просто глазами — как все люди видят всех людей, без второго дна и без подкладки. Непривычно. И, оказалось, достаточно.

Свечей в зале горело — среди белого дня — на месячное писарское жалованье.

Богатые люди. То-то они наш овёс казённым золотом посчитали. По своим меркам мерили.

Заседание началось без торжества — буднично, как открывают лавку. Сухой голос из полукруга назвал дело, писари взялись за перья, и на помост, построенный для него, взошёл Никандр.

Листа он с собой не взял ни одного.

Дело Айра знала наизусть и изнутри — а отсюда, с галереи, оно звучало чужим. Большим, каменным, безлюдным. Не было в нём ни архива с приставной лесенкой, ни лекарской, ни отвара по чашкам — одни события, разложенные в порядке, который не оспоришь. Никандр говорил счётным голосом, каким перечислял украденный овёс, и зал слушал так, как её двор никогда не слушал глашатая: здесь за каждым словом кто-то мысленно платил.