Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Сидели на высоких тяжёлых стульях, ели тяжёлым серебром тяжёлую, добротную снедь, запивали её тяжёлыми, добрыми винами – и высказывали суждения. Вскоре беседа коснулась дел и всё более, незаметно для говорящих, скатывалась в диалект – в ту уютно-неторопливую манеру речи, в которой причудливо уживались купеческая лапидарность и патрицианская небрежность; а местами она и вовсе нарочито утрировалась с добродушной самоиронией.

Не говорили: «на бирже», говорили просто: «на биржэ» – причём произносили «р» столь кратко, что оно походило на «э», и делали при этом чрезвычайно самодовольный вид. Дамы за спором более не следили. Госпожа Крёгер увлечённо излагала рецепт приготовления карпа в красном вине…

– Как нарежете изрядными кусками, душенька, так с луком, гвоздикой да тертым сухариком – в кастрюльку, а после с толикой сахару и ложечкой масла – на огонь… Только не вздумайте мыть, голубушка, кровь всю до капли оставьте, ради создателя…

Старый Крёгер вставлял в разговор самые любезные шуточки. Консул Юстус, его сын, сидевший ниже, подле доктора Грабова, поближе к детям, затеял с мамзель Юнгман игривую беседу; та прищуривала свои карие глаза и, по обыкновению, держала нож и вилку совершенно прямо, едва заметно поводя ими из стороны в сторону. Даже Оэвердики сделались громче и оживлённее. Старая консульша измыслила для супруга новое нежное прозвище: – Ты моё доброе шнукельтири! – воскликнула она и так сердечно тряхнула чепцом, что тот едва не съехал набекрень.

– Меня по сей день досада берет, что я в своё время не решился привести тот участок в мало-мальски человеческий вид! – вещал старый Будденброк. – Недавно снова там проходил – позор, сущие дебри! А какое могло бы выйти прелестное владение: травка выстрижена, деревья аккуратно обрезаны конусами да кубиками…

Консул, однако, горячо возражал: – Побойтесь Бога, папа! Летом я обожаю бродить там в самой чаще; мне бы всё было не в радость, если бы дивную свободную природу так жалко искромсали…

– А если свободная природа – моя собственность, то к чёрту, разве не волен я обустроить её по своему вкусу?..

– Ах, отец, когда я лежу там, в высокой траве, под разросшимся кустарником, мне мнится скорее, что я сам принадлежу природе – и что нет у меня над ней ни малейшего права…

– Кришан, не донимай меня более! – внезапно прикрикнул старый Будденброк. – А Тильде это не в укор… уплетает, как семеро молотильщиков, девчонка…

И впрямь было дивно созерцать, с какими способностями к еде эта тихая, худосочная девочка с длинным, старообразным лицом распоряжалась за столом. На вопрос, не желает ли она добавки супа, она протяжно и смиренно отозвалась: – Да-а-а… по-жа-а-луй-ста…

Рыбы и окорока она потребовала по два раза – и всякий раз выбирала по два самых увесистых куска с внушительными горами гарнира; тщательно и близоруко склонившись над тарелкой, она поглощала всё без суеты, безмолвно, крупными глотками. На замечания старого хозяина она отвечала лишь растянуто, приветливо, с кротким удивлением: – Бо-о-о-же… дя-а-а-дю-у-у-шка?..

Смутить её было невозможно: она ела, даже если еда уже не шла в горло и если над ней подтрунивали, – ела с тем инстинктивным, «выигрывающим» аппетитом бедной родственницы за богатым праздничным столом; улыбалась бесстрастно и вновь заваливала тарелку добрыми кусками – терпеливая, упрямая, алчущая и худосочная.

Глава шестая

Теперь на стол подали в двух исполинских хрустальных чашах «плеттен-пудинг» – изысканное напластование из макарон, малины, бисквита и яичного крема; в то же время в нижнем конце стола весело заплясало пламя: детям принесли их любимое лакомство – пылающий «плам-пудинг».

– Томас, сынок, будь любезен, – промолвил Иоганн Будденброк, извлекая из кармана панталон увесистую связку ключей. – Во втором подвале направо, во втором отсеке, за красным бордо… две бутылки, а?

И Томас, знавший толк в подобных поручениях, поспешно удалился, чтобы вскоре вернуться с бутылками, сплошь покрытыми пылью и окутанными вековой паутиной. Едва лишь из этой невзрачной оболочки в маленькие рюмки полилась золотисто-жёлтая, медово-сладкая старая мальвазия, наступил торжественный миг: пастор Вундерлих поднялся и, дождавшись, пока стихнет общий говор, с бокалом в руке провозгласил тост – изящно и со вкусом.

Чуть склонив голову набок, с тонкой, лукавой улыбкой на бледном лице, он сопровождал свою речь скупыми, но благородными жестами, сохраняя тот непринуждённый, беседующий тон, который не покидал его даже на церковной кафедре…

– Итак, позвольте же, друзья мои, осушить вместе со мною бокал сего дивного нектара – за благоденствие наших высокочтимых хозяев в их новом, столь великолепном чертоге, – за процветание семейства Будденброк, всех его членов, как присутствующих здесь, так и пребывающих в отлучении… Vivant hoch!

«Пребывающих в отлучении?» – мелькнуло в уме у консула, пока он кланялся в ответ на поднятые в его честь бокалы. «Подразумевает ли он лишь франкфуртскую родню и, быть может, Дюшанов в Гамбурге? Или же у старого Вундерлиха есть некая задняя мысль?..»

Он поднялся, чтобы чокнуться с отцом, с теплотой глядя ему в глаза.

Затем настала очередь маклера Грэтйенса – он поднимался долго и натруженно; но, воцарившись наконец над столом, он своим несколько пронзительным голосом посвятил тост торговом дому «Иоганн Будденброк» – его неуклонному росту, расцвету и преуспеянию, ко всеобщему благу и славе нашего города.

Иоганн Будденброк воздал благодарность за все добрые пожелания – сперва как глава семьи, а следом как старейший руководитель фирмы – и вновь отослал Томаса в подвал за третьей бутылкой мальвазии: расчет оказался неверен, двух не хватило на всех. Взял слово и Лебрехт Крёгер.

Он позволил себе при этом не вставать с места – что выглядело еще более «галантно», – и лишь любезнейшими кивками и движениями холеных рук посвятил свой тост двум дамам дома – мадам Антуанетте и консульше. Но когда он умолк, когда «плеттен-пудинг» был почти на исходе, а мальвазия в рюмках подходила к концу, медленно, с деликатным покашливанием и под общий восторженный возглас «Ах!» поднялся господин Жан-Жак Хофштеде…

Дети внизу стола так и зашлись в радостных рукоплесканиях.

– Да, excusez! – промолвил он, коснувшись пальцем острой переносицы и извлекая из кармана сюртука листок бумаги. – Я не в силах был совладать с искушением…

В зале воцарилась глубокая, благовейная тишина. Листок, который он держал, был прелестно расцвечен: в овальном венке из пунцовых цветов и золоченых завитков значилось: «По случаю дружеского участия в светлом празднестве по случаю обретения нового дома семьёю Будденброк. Октябрь 1835».

И, перевернув страницу, он начал читать слегка дрожащим от волнения голосом: