Корни обнажаются в бурю - Проскурин Петр
Нина Федоровна открыла глаза, выпрямилась.
– Господи, кажется, задремала, – сказала она смущенно, встала, поправила платок на груди, вздохнула: – Если бы ты знал, как я испугалась!
Александр молча и признательно кивнул ей; ему казалось, что другой думает и чувствует за него, более мудрый и опытный; ему сейчас не хотелось разговаривать, и он закрыл глаза.
Нина Федоровна, еще помедлив, ушла готовить ужин. Васильев посидел рядом, покурил, потрескивая цигаркой, и тоже тихонько вышел.
Сумрак быстро заполнял комнату, вещи принимали расплывчатые очертания; Александр только сейчас осмыслил слова Васильева, что проспал он почти сутки, ему вспомнилось то странное состояние, когда он возвращался с работы; неясный, меняющийся свет на ветровом стекле, сумасшедшая гонка; он подумал, что последнюю неделю почти не спал, всего лишь два-три часа перед самым рассветом, не больше; еще и сейчас продолжало звенеть в ушах и слегка кружилась голова.
«Все же что это было?» – думал он.
За столом его продолжали одолевать те же мысли, и Нина Федоровна, приписывая его молчаливость болезни, осторожно спросила:
– Тебе плохо, Саша?
– Перестань ты, мам, я себя очень хорошо чувствую.
Он глядел на ее руки, и она спрятала их под фартук.
– Понимаешь, – сказал он, – за сутки могло многое случиться. Могли улететь на Марс, начать войну. Немножко странно, правда?
– Мысли у тебя – не дай бог, – покачала мать головой. – Успокойся, ничего не произошло. Письмо тебе от Гены Калинина, а больше никаких новостей нет.
– Да? – спросил он тихо и как-то безразлично.
Пока он читал письмо, Нина Федоровна убирала со стола. Ей снова было хорошо и спокойно оттого, что сын рядом; втайне она гордилась им, парень вышел работящим и красивым, а когда он родился, ей было меньше, чем ему сейчас.
Почти два десятка лет пролетело; о Господи, что это было за время, вспоминала она то невольное чувство враждебности, с которым встретила первый его крик на этом свете, и только, пожалуй, совсем недавно она поняла, как он для нее был нужен. Когда он подрос и стал расспрашивать об отце, она скупо рассказывала, стараясь как-нибудь увести в сторону, и он, очевидно, почувствовал и больше к этому никогда не возвращался. И сама она успокоилась и забыла, тогда ей приходилось много работать, Боже, Боже, сколько она работала, сколько работала, чтобы сын был накормлен, одет и обут не хуже, чем другие, чтобы он ни в чем не чувствовал разницы с теми, у которых были отцы; в любую погоду его приходилось затемно тащить в садик и сразу уходить, и он скоро привык и перестал цепляться за нее; Господи, а как она плакала от радости, когда он первый раз пошел в школу, кажется, тогда же ему в драке оторвали борт у нового костюмчика… Так вот и шла жизнь, и ребенок рос, ничем не виноватый, такой же, как и все остальные на земле, никто не знает, как много было от него тревоги и горя, как смотрела она на него в долгие ночные часы, когда он спал и, улыбаясь, шевелил губами; а теперь он все чаще занят своим, чем-то отдельным от нее; его школьные товарищи разлетелись по разным местам, этот Гена Калинин был тщедушным белобрысым мальчуганом, а теперь вот где-то на пароходе, он дружил с Сашей еще с первого класса и всегда говорил о море. Наверное, и сейчас о море пишет и зовет Сашу к себе, и она действительно многое угадала из письма.
Александр, дочитывая его, вздохнул и задумался. Где-то был большой город Владивосток, и шумный порт, и множество кораблей, а в море рядом с пароходом, кувыркаясь, играл кит. Он снова пробежал глазами конец: «С океанским приветом. Черкни, пожалуйста, парочку строк, как ты, еще не женился?»
Некоторое время именно эта фраза не укладывалась в сознании, потом Нина Федоровна услышала тихий смех сына и выглянула из соседней комнаты.
– Это я так, не обращай внимания, – сказал он в ответ на ее немой вопрос. – Пойду погуляю немного, на улице тепло?
– Ты пиджак все-таки накинь, – посоветовала она. – Иди, конечно. Чего тебе дома сидеть, еще успеешь, насидишься.
6
Тайгу окутывал синий полумрак, все вокруг было неясно и расплывчато, над дальними сопками стояла большая огненная заря, она еще набирала силу, и ее краски были переменчивы и неуловимы, от этого и на земле все было неясно и приглушенно, и поселок, готовясь ко сну, казался успокоенным и чистым.
Александр сел на скамейку, идти ему никуда не хотелось, и он стал глядеть, как Марфа Раскладушкина гонялась за курицей, которая, распустив крылья, судорожно и бестолково металась из стороны в сторону; наругавшись вволю и набегавшись, Марфа хватала горсть земли и начинала манить:
– Тип!.. тип!.. тип!.. Чтоб ты, шелудивая зараза, сдохла!
Марфе помогал восьмилетний сынишка Ивана Шамотько – белоголовый Васек; услышав оклик Александра, он остановился, глубокомысленно поковырял в носу и, не говоря ни слова, побежал дальше; Александр рассмеялся, младший Шамотько всегда смешил его своей серьезностью. Сын не пошел в отца, чем не раз досаждали веселому украинцу друзья-шоферы; и Александр знал, что Иван даже имел на этот счет полусерьезное-полушутливое объяснение с женой.
Проводив мальчугана улыбкой, Александр потянулся.
Темнело, по улицам ползли тени, временами с тяжелым рокотом проходили лесовозы с зажженными фарами. Вспыхнуло электричество, и сразу потускнела, отодвинулась заря, скоро из-за недалеких сопок вышла луна, ее тонкий, неверный свет залил землю. Становилось прохладно, и Александр поднялся, плотнее запахнул пиджак; раздумывая, куда бы направиться, он нерешительно оглянулся и увидел Ирину, она была в демисезонном пальто, шла, задумавшись, опустив голову; он подождал и окликнул ее, и она, остановившись, повернула голову, присматриваясь.
– Что же ты проходишь, не здороваешься? – спросил он мягко, вспоминая, как они встречались последний раз, и это сразу же напомнило что-то очень свежее и очень волнующее.
– Не успела. Здравствуй, Саша, – сказала она. – Как у тебя дела?
– Здравствуй. А что дела? Все, кажется, в порядке.
– Скучаешь?
– О ком?
– Тебе лучше знать. У вас там такая приемщица… Вы там, говорят, все от нее с ума сходите.
Он сразу понял, о ком идет речь, и, довольный прозвучавшей в ее голосе настороженностью и скрытой тревогой, подвинулся к краю скамьи, освобождая место. Ирина подумала и села.
– Это Галинка-то Стрепетова? – спросил он. – Кто же это говорит? Ты слушай больше, у нас наговорить умеют, разукрасят, сам себя не узнаешь.
Ирина пожала плечами, тщательно вычерчивая носком туфли треугольник по земле, и простодушно вздохнула:
– Она такая красивая…
– Вот как, а я и не знал. Да ты не бойся, не укушу, что ты все отодвигаешься? – спросил он, испытывая сильное желание обнять ее и поцеловать; он вдруг отметил про себя, что она сейчас какая-то совершенно другая, ведь вчера еще, кажется, по заборам вместе лазили и звали ее Иркой Головешкой за угольно-черные глаза и смуглую кожу. Странная она, Ирина, сидит и упорно молчит, и может промолчать весь вечер, а потом встанет внезапно и уйдет. С откровенно дерзким любопытством он, наклонив голову, заглянул ей прямо в глаза и, опасаясь опять спугнуть, осторожно предложил:
– Ты посиди со мной немножко, а? Куда тебе сейчас торопиться?
– Да я и не тороплюсь, – улыбнулась она. – Привет тебе от Ольги Поляковой, она теперь в Москве, вчера от нее письмо получила.
– Спасибо, для меня это, безусловно, важнее всего. А ты знаешь, эта Ольга была страшной обжорой, на уроках всегда ела тайком. Как-то ее даже из класса выставили, идет, а у нее крошки на платье. Ну вот, ты и рассмеялась, ты, оказывается, даже смеяться умеешь, – сказал он. – Послушай, давай теперь каждый вечер встречаться?
Она сбоку взглянула на него, почему-то она сейчас не верила его словам, слишком легко и бездумно они прозвучали.
– Ты же сам этого не хочешь, – сказала она, – позавчера увидел меня, скорее назад в гараж нырнул, чего же я тебе буду навязываться?
Похожие книги на "Корни обнажаются в бурю", Проскурин Петр
Проскурин Петр читать все книги автора по порядку
Проскурин Петр - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.