— А если так? — спрашивает он голосом холоднее ветра, который продолжает обжигать мою обнажённую кожу. — Это что-нибудь меняет?
Несколько мгновений я молча обдумываю его вопрос. Кончик носа и мочки ушей онемели, и я дышу на ладони, пытаясь согреть их.
— Меняет, — наконец отвечаю я. — Потому что, если я собираюсь это сделать, то хочу чётко понимать, ради чего это делаю.
Он выпрямляется, нижняя губа изгибается в восхищении.
— И ты собираешься это сделать?
— Ради тебя? Да. Но давай не будем притворяться, будто это ради Финли.
Позже этой ночью я выпутываюсь из одеяла и объятий Эйнара. На мне только его футболка, и зубы тут же начинают стучать. На небе полная луна, а шторы мы не задёрнули, так что, к счастью, в комнате не совсем темно. Я надеваю брюки, не утруждая себя носками и бельём. Собираю волосы. Затем беру лук и колчан со стрелами, который всегда держу поблизости. Едва дыша, осторожно иду на цыпочках, мысленно умоляя пол не скрипеть под ногами.
Перейдя улицу словно в тумане, почти не понимая, бодрствую я или сплю, я вскоре обнаруживаю, что отпираю дверь комнаты, где заточён Финн. Осторожно закрываю её за собой. К счастью, гостиницу явно ремонтировали не так давно, и хорошо смазанные дверные петли не издают ни звука.
Шторы здесь тоже раздвинуты, а значит, мне не понадобится зажигать принесённую свечу. Финли спит, но беспокойно вздрагивает и дёргается, словно ему снится кошмар. Я накладываю стрелу на тетиву. Нельзя останавливаться, нельзя колебаться, иначе я не смогу довести дело до конца. Выпрямляюсь и целюсь.
Глаза Финли открываются. На его лице лишь мелькает удивление, едва различимое в полумраке.
Зная, что до его возмущённых криков остаются считаные секунды, я выпускаю стрелу, сосредоточившись только на движении пальцев. На физическом действии — отпустить стрелу в полёт, и больше ни на чём. Дрожь тетивы проходит сквозь меня, отдаётся в кончиках пальцев и распространяется по всему телу.
Хрупкая тишина длится ровно до того мгновения, когда из моего горла вырывается первый сдавленный всхлип.
28
БОЛЬШЕ НЕ ЧЕЛОВЕК
Я невесомо расслаблена, на миг зависнув в тёплом, уютном состоянии между сном и явью. Осознаю, что перекатилась на опустевшую половину кровати Эйнара. Подушка и простыня хранят слабые следы его мужского запаха и едва уловимую чувственную солоноватость — напоминание о прошлой ночи. Я потягиваюсь и плотнее заворачиваюсь в одеяло. Эйнар рано утром ушёл на охоту с Альбертом и Рассом, поцеловав меня на прощание. Я с нетерпением жду его возвращения, представляя, как он снова заберётся ко мне в постель, тёплый, несмотря на холод снаружи, пахнущий снегом и физическим усилием.
Наконец я замечаю, что нарушает мою уютную полудрёму, назойливо вытягивая меня из приятного, обмякшего состояния. Стук в дверь. Голос, зовущий меня по имени.
— Сейчас подойду, — кричу я в ответ, открывая глаза.
— Впусти меня, Рен, тут мороз, — доносится приглушённый голос Дэйва.
И вдруг я окончательно просыпаюсь. Вскакиваю и бросаюсь к двери, лишь на полпути осознав, что вообще-то голая. Вчера вечером я уснула в объятиях Эйнара, слишком измотанная и удовлетворённая, чтобы снова одеваться. Ругаясь себе под нос, натягиваю ночную рубашку. Всё ещё вытаскивая волосы из-под ворота, наконец открываю дверь.
— Что, чёрт возьми, на тебе надето?! — спрашивает Дэйв вместо приветствия.
— Эм, она принадлежала женщине, которая здесь жила, — объясняю я. — Наверное, та была немного крупнее меня и старше, но зато в ней тепло…
— Выглядит ужасно, дорогая.
— Огромнейшее спасибо. С Моникой что-то случилось? Она в порядке?
Я едва могу устоять на месте. Дэйв выглядит усталым, словно не спал всю ночь, но по его лицу расползается настоящая чеширская улыбка.
— Она родила здоровую девочку. Обе в порядке.
С тех пор как Моника рассказала мне о беременности, не прошло ни дня, чтобы я не представляла себе этот момент. Более того, я провела бесчисленные часы, мысленно репетируя подобающую реакцию — такую, какой она была бы у нормального человека. Потому что знала: от меня осталась лишь призрачная оболочка. Я превратилась в пустотелый камень, внутри которого нет ничего, кроме горя и зависти.
Накрывшая меня с головой волна радостного облегчения — единственное, к чему я не готовилась.
Я сгибаюсь со сдавленным стоном, хватаясь руками за колени, чтобы не рухнуть на пол.
— Она в порядке? Справилась? — спрашиваю дрожащим голосом, выпрямляясь.
По лицу Дэйва пробегает тень, и я тревожно ищу на нём признаки того, что, вопреки его заверениям, что-то пошло не так. И что-то определённо есть, прячется в неглубоких складках его округлого лба.
— Да. Для первых родов всё прошло очень быстро, — тем не менее ободряюще говорит он.
— Кесарево не понадобилось?
— Нет, Рен, — он кладёт обе ладони мне на плечи, успокаивая. — Она родила естественным путём, и всё прошло настолько хорошо, насколько вообще могло, правда.
— И ребёнок тоже совершенно здоров?
— Абсолютно. Орёт во всё горло. Вес идеальный, сразу начала дышать, уже поела грудного молока. А, и вскоре после этого обосрала всю маму.
Я фыркаю, но подступающий смех замирает в горле от закрадывающегося подозрения, что всё-таки что-то не так.
— Почему мне кажется, что ты чего-то недоговариваешь? — вопросительно щурюсь на Дэйва.
— Потому что… у Моники все руки и бёдра в синяках.
В спальне пахнет болотом, воздух влажный и тяжёлый, с примесью запахов крови и испражнений. Моника сидит на кровати, опираясь на подушки, волосы собраны в небрежный пучок. Она почти не отрывает глаз от своей новорождённой дочери Эллы, лежащей у неё на руках. После того как она в красочных подробностях рассказывает мне о родах, мы до конца исчерпываем тему того, насколько Элла совершенна. После короткого молчания я наконец затрагиваю вопрос того, как с ней обращается Альберт.
— Даже если я захочу уйти от него, — говорит Моника, — куда мне идти и как? Некуда. На Корсике он меня найдёт. Я не могу просто так уплыть в Европу с новорождённым ребёнком.
Лицо у неё осунувшееся и землистое, с лёгкой желтизной, из-за которой веснушки особенно заметны.
— А ты хочешь? Я имею в виду, уйти от него? — серьёзно спрашиваю я.
— Я не дура. Знаю, что теперь будет, когда я больше не беременна, — качает она головой. — Он всё время говорит, что только моя беременность его останавливает.
— Останавливает от чего? — я уже чувствую, как внутри закипает гнев, но говорю тихо, чтобы не разбудить Эллу.
— От того, чтобы избить меня так, как я заслуживаю, — на долю секунды она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Он говорит, родители не научили меня, как себя вести.
Я с отвращением фыркаю и встаю, чтобы пройтись по комнате, потому что возмущение от её слов не позволяет усидеть на месте.
— Не знаю, может, он прав. До него у меня были только парни в школе. Может, я не знаю, как это делать, эти взрослые отношения. Я всё время его злю тем, что говорю или делаю.
— Моника, перестань, — я останавливаюсь у окна и снова поворачиваюсь к ней. — Он не прав!
— Раньше — нет. Раньше он бы за это сел в тюрьму. Но теперь тюрьмы нет. Всё по-другому.
Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Моника и Альберт живут в двухэтажном доме с соломенной крышей и просторным балконом. Спальня находится на втором этаже, и отсюда открывается великолепный вид на деревню, уютно устроившуюся среди последних остатков снега.
— Нет, Моника, не по-другому. Большинство мужчин, большинство порядочных мужчин, не хотят так обращаться со своими женщинами, даже если больше нет закона, который им это запрещает.
