С тех самых пор не проходило дня,
Чтобы, свою медлительность кляня,
Привратница молитвы не прочла
За душу нищенки, прося от зла
Заблудшую сестру хранить в пути,
И завершала: «Бог ее прости!»
«Аминь!» — Анжела откликалась в лад
Со скорбным сердцем. Видел всякий взгляд,
Что с неких пор вокруг ее чела
Печаль, едва заметная, легла.
Минули годы. Пробил скорбный час:
Монахини, не осушая глаз,
Сошлись молиться к смертному одру,
Где рок настиг Анжелу, их сестру.
Но вот румянец щеки озарил,
И, приподнявшись, из последних сил
Она заговорила. Все вокруг
Вдруг замерло. Ни вздох, ни слабый звук
Не слышался, и даже пламя свеч
Застыло. В тишине священной речь
Лилась про годы суетных обид,
Рассказ про грех и бегство, скорбь и стыд.
«Воздайте Богу за меня хвалу!» —
Она вздохнула, и, пронзая мглу,
Печальный и торжественный псалом
Вознесся ввысь — и замер. И потом
Узрели все, что Божья благодать
На ней свою оставила печать.
И сестры тело предали земле
С венком боярышника на челе.
Таков конец легенды. В ней — урок
Господней милости: и кто бы смог
Постичь всю глубину того, что днесь
На миг открылось перед нами здесь?
Не каждый ли в житейской суете
Чтит память о возвышенной мечте,
Что встарь казалась явью? Идеал
Нам шумом белых крыл себя являл,
Он близок был — лишь руку протяни!
На пустяки растрачивая дни,
Мы в грезах разуверились давно,
Но наше место нам сохранено.
В ночи не гаснет ни одна звезда,
Преобразиться нам дано всегда.
Добро, пусть в помыслах, есть жизнь и свет,
Жизнь в Господе, а значит — смерти нет.
Зло по своей природе — прах и тлен,
Мы всякий миг вольны расторгнуть плен.
А грезы, канувшие в мглу времен,
Есть истинная жизнь, а эта — сон[9].
Призрак буфетной
Мистер Бивер, будучи «выкликнут» (как выразился его друг и союзник, Джек Гувернер), с величайшей готовностью выбрался из своего воображаемого гамака и приступил прямо к делу, заявил:
— Кто-кто, а Нат Бивер никогда не отлынивал от вахты.
Джек многозначительно посмотрел на меня и скосил взгляд, полный восхищенного одобрения и похвалы, на мистера Бивера. Я заметил, что, пребывая в рассеянном состоянии духа — вообще время от времени это с ним случалось, — Джек обвил рукой талию моей сестры. Вероятно, сей душевный недуг происходил от старинной потребности иметь под рукой что-то, за что можно ухватиться.
Вот какие откровения поведал нам мистер Бивер.
— Рассказ мой не займет много времени, и я прошу позволения начать с прошлой ночи, с того самого момента, как мы все расстались, чтобы разойтись по спальням.
Все члены нашей славной компании вчера вечером поступили крайне разумно и традиционно — каждый прихватил с собой по свече и зажег ее, прежде чем подниматься по лестнице. Хотелось бы мне знать, заметил ли кто-нибудь, что я даже не прикоснулся к своему подсвечнику, не зажег огня и отправился в постель в доме с привидениями так же, как отправляюсь везде, где бы мне ни довелось проводить ночь, то бишь в темноте. Впрочем, не думаю, чтобы хоть кто-то обратил на это внимание.
Ну что, любопытное начало? Но еще любопытнее (а вдобавок и чистая правда), что один только вид свечей в руках у остальных членов нашей славной компании поверг меня в дрожь и превратил прошлую ночь в ночь кошмаров, а отнюдь не обычных сладких снов. Дело, собственно говоря, в том — смейтесь, леди и джентльмены, смейтесь, коли хотите! — что призрак, который преследовал меня прошлой ночью, как преследовал вот уже много ночей на протяжении долгих лет и будет преследовать до тех пор, покуда сам я не стану всего лишь бесплотным духом, — это не больше и не меньше, чем обычный подсвечник.
Да, обычный подсвечник с обычной свечой, любой подсвечник с любой свечой (вообразите себе что угодно по своему усмотрению) — вот что преследует меня. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это было чем-нибудь более приятным или хотя бы изящным, более принятым в обществе: ну, скажем, прекрасная дама, или золотой прииск, ну, на худой конец, хоть серебряный, или там винный погреб и карета шестерней, или еще что-нибудь в том же роде, — но уж что есть, то есть, а значит, мне остается лишь смириться и постараться преподнести вам рассказ в лучшем виде. Буду премного благодарен, если и вы отнесетесь к этому так же.
Сам я далек от науки, однако ж имею смелость полагать, что в любом случае, когда кого-то что-то навязчиво преследует, причиной тому страх, который человек испытал когда-то. Во всяком случае, моя одержимость подсвечником и свечой началась именно с того, что я испугался подсвечника и свечи, причем, леди и джентльмены, испуг этот стоил мне доброй половины жизни, а на какое-то время и рассудка. Не очень-то приятно признаваться вам в этом, особенно до того, как вы ознакомились со всеми подробностями, но, вероятно, вы с охотой поверите мне на слово, что я отнюдь не отпетый трус, хотя бы потому, что сейчас-то мне хватает храбрости поведать вам об этой истории, которая выставляет меня отнюдь не в самом выгодном свете.
Ну вот вам и подробности, насколько я могу связно их изложить.
С самого детства, еще когда ростом был не выше вот этой моей трости, я определился в юнги и даром времени не терял, так что к двадцати пяти годам дослужился уже до помощника капитана.
Дело было году этак в тысяча восемьсот восемнадцатом, а может, и в девятнадцатом, точно уж и не припомню, но, словом, мне как раз стукнуло эти пресловутые двадцать пять лет. Вы уж извините, но память моя слабовата по части всяких дат, имен, чисел, мест и всякого такого. Впрочем, за достоверность тех событий, кои я сейчас вам изложу, можете не бояться: они врезались в мою память так прочно, что и сейчас стоят у меня перед глазами, — но вот то, что было перед тем, словно подернуто туманом, но еще большим туманом подернуто то, что было после (боюсь, туману этому уже не суждено развеяться, покуда я жив).
Итак, в восемнадцатом году (а может, и в девятнадцатом), когда в нашей части света царил мир — и, скажете вы, воцарился он отнюдь не слишком рано, — происходили, однако, войны, разрозненные и скоропалительные, на том старинном месте сражений, что нам, морякам, известно как «испанские колонии». Власть испанцев в Южной Америке была свергнута в результате вооруженного восстания. Образовалось новое правительство. Между новым и старым правительствами происходили кровопролитные стычки, но по большей части победителем оказывалось новое, под руководством генерала Боливара, провозглашенного руководством освободителем.
