Лекарь Алхимик (СИ) - Соколов Сергей Александрович

— Знаю, — без лишних эмоций отозвался Георгий. Но по тому, как заиграли желваки, было видно: спокойствие было только поверхностным. — Вот только я распорядился, чтобы никто лишний не контактировал с моей дочерью.

Он бросил взгляд в сторону кровати. Проверил взглядом Елену. Живая, дышит, пусть и слабо, затем снова вернулся к Виталию.

— Елена, ты нормально себя чувствуешь? — в голосе всё ещё слышалась жёсткость, но тон стал мягче.

— Да… — медленно кивнула девушка.

Она выглядела так, словно её только что вытащили из очень глубокой ямы. Кожа бледная, губы ещё чуть синеватые. Но сознание словно было немного затуманено. В глазах читалась растерянность: разговор между отцом и его людьми сейчас шёл как будто мимо неё.

— Виталий, приставь к ней Евгению, — чётко распорядился Платонов, уже вернувшись в режим главы дома, — и пригласи в мой кабинет трёх горничных, что были назначены для ухода за Еленой. Ожидаю их у себя через десять минут.

Он бросил короткий взгляд на часы на стене, словно ставя временную отметку, и только потом повернулся ко мне:

— Думаю, ты, Максим, — он чуть замялся на имени, — не будешь против обсудить детали дальнейших действий в моём кабинете?

— Нет, — ответил я, просто качнув головой.

Добавлять к происходящему лишние слова сейчас было бессмысленно. Важнее — не выпустить из рук кувшин. Я аккуратно взял его. Он мне ещё понадобится. И когда я уже собирался выйти следом за Платоновым, с кровати послышался слабый голос:

— Спасибо тебе… Максим.

Я остановился, обернулся.

Елена с трудом приподняла подбородок, глядя на меня. Глаза были ещё затуманены, но в них уже не было того отрешённого отчаяния, что звучало в самом начале нашей беседы.

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — произнесла она, и уголки губ едва заметно дрогнули.

Улыбка вышла блеклой, но для девушки, которой только что сердце запускали руками и энергией, это было уже достижение.

Я коротко кивнул — и ей, и самому себе.

Ну хоть с кем‑то в этом поместье у меня получилось договориться.

Коридор встретил нас глухой тишиной большого дома. Пара слуг, встретив нас на повороте, вжались к стене и опустили взгляды. Не из страха передо мной, а перед своим главой.

Кабинет Платонова был почти логичным продолжением всего поместья. Стены — того же оттенка, пол — тёмное дерево, на окне тяжёлые шторы, сейчас отдёрнутые. За ними — хмурый свет улицы. Никакой показной роскоши.

Простой, но добротный письменный стол у стены, массивный стул за ним. Стеллаж с книгами и папками, несколько металлических шкафов, закрытых на замки и пломбы клана.

Видимо, что‑то связанное с работой. Разработки клана, новое оборудование. Сам я в это лез мало — точнее, прошлый владелец этого тела. Ему это было неинтересно. Вся эта бюрократия, разработка новых приспособлений и устройств, которые помогали эффективнее использовать техники, казалась ему пустой тратой времени.

Про других членов его семьи этого не скажешь. Там как раз любили схемы, отчёты, проекты, совещания. Но он в этом вопросе оставался бесстрастным наблюдателем. Ему и так с трудом давались тренировки, даже несмотря на то, что тело было одарено и физически, и в энергетическом плане.

Да и сам глава клана не горел желанием видеть собственного отпрыска с книгами в руках, уткнувшимся в чертежи и магические руны. Всё было проще: качай силу, осваивай техники, повышай ранг. Остальное — «не мужское дело».

И всё шло именно так, просто и предсказуемо, до тех пор, пока Алексей не потерял свой ранг.

Вот тогда и началась его «весёлая» жизнь — без статуса, без защиты и без права на ошибку.

Я продолжил осматривать помещение, цепляясь взглядом за детали.

Над столом висела одна‑единственная большая картина. На ней — вся его семья в полном составе: жена, старшая дочь и… младшая, ещё совсем ребёнок, в платье на два размера больше, чем нужно.

Жена сидела в кресле, руки спокойно сложены на коленях; старшая — прямая, с тем же упрямством во взгляде, что и сейчас у Елены; младшая тянулась к отцу, смеясь, — Платонов держал её на руках, чуть наклонив голову, с редкой для него мягкой улыбкой.

Никаких позолоченных рам, пафосных поз, гербов и подписей.

Просто семья. Ничего лишнего.

Я уже видел подобные кабинеты. В прошлой жизни — десятки. И в этой — достаточно. У отца этого тела был почти такой же: удобный, холодный уголок, где решались дела клана и никого не интересовало, как там его собственный сын. Только там, в отличие от этого места, не было ни одной фотографии. Ни намёка на семью.

Что уж говорить, любовью к своим отпрыскам Лазарев явно не отличался.

Здесь было иначе.

Платонов прошёл к столу, но садиться не стал. Остановился сбоку, опёрся ладонью о гладкую поверхность, словно не знал как начать разговор. Потом медленно провёл ими по столешнице.

Его пальцы нащупали рамку. Небольшую, металлическую, с тонкой гравировкой. Он поднял её. На фотографии — молодая женщина, устало, но счастливо улыбающаяся в камеру, и маленькая девочка у неё на коленях. Та самая Елена — только лет на пятнадцать моложе, с живыми глазами, с румянцем на щеках.

Георгий задержал взгляд на снимке чуть дольше. Что‑то сжалось у него на лице — и тут же спряталось за холодной маской. Он аккуратно поставил рамку чуть в сторону, так, чтобы она была перед глазами, но не мешала столу.

Затем неторопливо подошёл к массивному каменному столу у другой стены. Стол был покрыт тонкими рунами — ледяными, голубыми, от них к полу тянулся лёгкий пар. Разделочный, ритуальный или просто охлаждающий — сложно сказать с первого взгляда, но явно не декоративный.

Из встроенной в край стола ниши он достал два толстых стакана и бутылку с тёмным алкоголем. Откупорил, плеснул на глаз, потом бросил в стекло пару кубиков льда. Те со звоном ударились о стекло и закачались.

— Будешь? — спросил он, поднимая второй стакан в мою сторону.

Голос был ровным, но я уже видел: рука чуть дрожит. Стекло отозвалось лёгким звоном.

Я выставил ладонь, отказываясь.

— Откажусь, — сказал я. — И тебе не советую. Хоть ты и состоишь в клане лекарей, не играй со здоровьем — проиграешь.

— И ты можешь мне это говорить после всего, что видел…? — грустно усмехнулся он.

Усмехнулся — и всё равно опрокинул в себя пару глотков. Лёд звякнул о стекло, когда он поставил стакан обратно. Георгий опёрся ладонями о край каменного стола, наклонился вперёд и какое‑то время просто смотрел в одну точку на полу.

— Максим… — тихо сказал он, потом поправился, — нет, Алексей.

Он будто пробовал оба имени на вкус, решая, какое в данный момент лучше будет использовать.

— Ты ведь с ней побеседовал, — продолжил он, — и понимаешь, какой позиции она придерживается.

Я скользнул взглядом к рамке с фотографией, а потом вернулся к нему.

— Что она уверена, что ей осталось не больше пары месяцев, — сказал я вслух то, что он сам боялся произнести. — Да. Я это понял.

Он сжал пальцы сильнее. Костяшки побелели.

— И ты считаешь… — начал он, но я не дал ему докрутить мысль до «неизбежно».

— Нет, — перебил я жёстко. — Я считаю, что вылечить её можно. Но для этого нужны ингредиенты. И не из разряда тех, что продаются в ближайшей аптеке.

Он поднял голову. Во взгляде впервые за всё время промелькнуло не только отчаяние, но и слабый, колкий интерес.

— Я знаю, — тяжело вздохнул он. — Об этом я и хотел с тобой поговорить.

— Так говори, — я сразу обрезал возможные заходы издалека. Времени на красивые подступы у нас не было.

Он выпрямился, взял стакан в руку, немного покрутил его, будто собираясь с мыслями. Потом всё‑таки поставил обратно, не делая нового глотка.

— Торговый союз отказался продавать мне любые ингредиенты, — сказал он прямо, без попытки смягчить. — Все кланы, все аффилированные поставщики. Доступ перекрыт.

Я хмыкнул.

— Причина, я так понимаю, в том, что ты до сих пор числишься в клане лекарей, — подытожил я. — И тебя считают частью их старой политики. Или теми, кто должен расплачиваться.