Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей

— Удачи, тренер. Надерите им всё, что можно надрать.

Он развернулся и пошёл к главному входу, где уже гудела толпа зрителей, а я остался стоять перед Златой Ярцевой, которая разглядывала меня с выражением, от которого у нормального мужика побежали бы мурашки по всем доступным поверхностям тела.

Она улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда рады, а той, которой улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты, и это что-то тебе очень не понравится.

— Морн, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлковая удавка. — Какой приятный сюрприз. Не ожидала увидеть тебя в таком бодром настроении.

— А в каком настроении ты ожидала меня увидеть?

— Ну, — она чуть склонила голову набок, и медные пряди скользнули по плечу, — учитывая обстоятельства, я думала, ты будешь выглядеть хотя бы немного обеспокоенным. Или хотя бы немного менее самодовольным, чем обычно.

— Извини, что разочаровал.

— О, ты не разочаровал, — Злата шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов, сладковатый, тяжёлый, из тех, что стоят больше, чем иной ходок зарабатывает за месяц. — Ты меня никогда не разочаровываешь, Морн. Ты меня развлекаешь. Это разные вещи.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в зелёных глазах плескалось столько всего одновременно, что у человека без моего дара голова пошла бы кругом. Но мне не нужно было активировать способности, чтобы считать её: желание, ненависть, предвкушение и где-то совсем на дне, под всеми слоями, тщательно запрятанное и ни за что на свете не допускаемое к поверхности — любопытство. Ей было интересно, что я буду делать, и эта заинтересованность бесила её больше всего остального.

— Знаешь, Злата, мне нравится твоя честность, — сказал я. — Вернее, мне нравится то, как плохо ты её прячешь. Ты стоишь тут в своём лучшем платье, с идеальной причёской, и делаешь вид, что просто проходила мимо, а на самом деле пришла посмотреть мне в глаза перед боем. Потому что хотела убедиться, что я боюсь. А я не боюсь, и это тебя бесит.

Улыбка на её лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились зрачки.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— Возможно. Но я хотя бы думаю. Чего не скажешь о твоём бритоголовом друге.

Злата рассмеялась, коротко и звонко, но веселья в этом смехе не было ни капли.

— Удачи на арене, Морн, — сказала она, разворачиваясь к входу. — Она тебе понадобится.

Злата развернулась и пошла к трибунам. Платье обтягивало задницу так, что трое охранников у входа синхронно забыли, зачем стоят. Походка отрепетированная, бёдра работают на публику, каждый шаг — маленький спектакль. Опасная девочка, ничего не скажешь. Вот только после знакомства с мадам Розой все эти фокусы смотрелись как детский утренник после настоящего театра.

Я проводил её взглядом и повернулся к входу для участников. За тяжёлой деревянной дверью гудела арена, пять тысяч голосов сливались в один непрерывный гул, похожий на рокот далёкого прибоя, и этот звук вибрировал в костях и поднимался по позвоночнику.

Пора.

Подготовительная комната оказалась тесной каменной клетушкой с низким потолком, двумя лавками вдоль стен и узким окном-бойницей, через которое сочился бледный утренний свет. Воняло потом и сыростью, потому что комнату явно не проветривали с прошлого поединка, а гул трибун просачивался сквозь толстые стены глухой вибрацией, от которой мелко дрожала кружка на подоконнике.

Мои друзья уже были здесь, все четверо, и каждый нервничал по-своему.

Серафима сидела на дальней лавке, прямая, со скрещёнными на груди руками, и воздух вокруг неё был на пару градусов холоднее, чем в остальной комнате. Мантию она сменила на лёгкую боевую куртку, плотную, но не сковывающую движений, и волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая заострённые уши. Боевой режим, никаких украшений, никаких лишних деталей, и фиолетовые глаза смотрели на дверь с таким выражением, будто за ней уже стояла вражеская армия и Серафима прикидывала, кого первого начать замораживать.

Сизый сидел на подоконнике, как обычно, но перья на загривке стояли дыбом, а когти то сжимались, то разжимались, оставляя на камне тонкие белые царапины. Он болтал, разумеется, потому что Сизый всегда болтал, когда нервничал, а нервничал он сейчас так, что слова сыпались из него, как горох из дырявого мешка.

— … и я ему говорю, братан, ты хоть представляешь, кто я такой? Я боевая химера! Уникальная порода! Таких как я единицы на всю Империю! А он мне — «отойди от прилавка, птица, тут для людей». Для людей, говорит! Да я тебе сейчас покажу, кто тут птица, а кто корм для птиц!

Его никто не слушал, но это Сизого никогда не останавливало.

Марек стоял у двери, заняв позицию так, как занимал её всегда — спиной к стене, откуда просматривался весь вход. Привычка, вбитая в тело на уровне рефлекса: если не можешь повлиять на ситуацию, не трать энергию на суету. Он был спокоен, но спокойствие это было другого сорта, чем обычно, тяжёлое и сосредоточенное, как у человека, который уже всё обдумал и теперь просто ждёт команды.

Надежда пристроилась на краю лавки рядом с Серафимой, и перед ней на расстеленной тряпице лежал аккуратный ряд склянок, мазей и перевязочных материалов. Пальцы в который раз пересчитывали запасы, переставляли склянки местами, проверяли пробки, и каждое движение было привычным и точным.

— Все здесь, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Сизый замолчал на полуслове, Серафима подняла голову, Надежда оторвалась от склянок, и четыре пары глаз уставились на меня с одним и тем же вопросом: ну, какой план?

Я прислонился к стене, скрестил руки и несколько секунд просто смотрел на них, на этих людей, которые пришли сюда, чтобы драться за меня. Химера, которая называла меня братаном и готова была бросаться на помощь, не думая о последствиях. Криомант, которая три года ни к кому не подпускала, а теперь стояла здесь, в боевой куртке, готовая выйти на арену рядом со мной. Капитан, который бросил двадцать лет службы и пошёл в ссылку, потому что увидел во мне что-то, за чем стоит идти. И женщина, которая варила зелья всю ночь, чтобы я мог продержаться на несколько ударов дольше.

За всеми этими неделями суеты, планов, расчётов и бесконечных дел я как-то упустил момент, когда эти люди стали не просто командой, а чем-то большим. И именно поэтому то, что я собирался сказать, далось мне не так просто.

— Планы немного изменились, — сказал я, и по тому, как я это сказал, все четверо поняли, что «немного» тут не совсем подходящее слово. — На арену я выхожу один.

Несколько секунд в комнате не было ни звука, только гул трибун за стеной и тонкое дребезжание кружки на подоконнике. Все смотрели на меня так, будто я заговорил на языке, которого никто из них не знал, и мозг отказывался переводить.

Сизый очнулся первым, и голос его взлетел на такую высоту, что кружка наконец перестала дребезжать и просто упала.

— Чего⁈

— Один, — повторил я. — Вы на арену не пойдете.

— Братан, — Сизый спрыгнул с подоконника, — ты чё несёшь вообще⁈ Там огневик ранга А с кошкой, которая плюётся огнём! Там подавитель, который магию крутит как хочет! Там бритый бычара, который тебя грохнуть мечтает с первого дня! И ты мне щас на голубом глазу заявляешь, что попрёшь на всех этих отморозков один⁈ Без меня, братан⁈

— Без тебя, — подтвердил я.

— Нет, ну ты слышишь себя⁈ — Сизый захлопал крыльями и закрутился на месте, не зная, куда деть ни руки, ни возмущение. — Это же конкретный бред! Это не просто бред, это бред высшей категории! Такой бред надо в рамочку и на стену вешать, чтобы люди приходили и учились, как не надо думать!

Серафима поднялась с лавки, и температура в комнате упала так резко, что пар от моего дыхания стал видимым. Она не кричала, не размахивала руками, она просто стояла и смотрела на меня, и в фиолетовых глазах плавился такой холодный гнев, что мне на мгновение стало понятно, почему вся Академия три года обходила её десятой дорогой.