Шеф с системой. Синдикат (СИ) - "Afael"
Вынимали при зрителях. В избу набилось Замошье, но не всё, а сколько влезло, и калачи выходили из печи на лопате под общий вздох. Румяные, высокие, с тонкой корочкой. Тимка составил их на дедову решётку — та ждала у загнетки, протёртая. Потом объявил страшное:
— Остыть дадим. На решётке, чтоб корка не отмокла.
— Знамо дело, на решётке, — важно подтвердил дед, будто сам эту решётку не ставил молчком вчера в сумерках. — У нас без порядку не пекут.
Полного остывания деревня не пережила бы. Тимка выждал, сколько совесть позволила, взял первый калач и разломил.
Калач вздохнул паром. Мякиш внутри был белый, лёгкий, дырчатый, тянущийся за корочкой тонкими нитями. Тимка отломил горбушку с ручкой и подал деду. Первому, при всех.
Дед взял. Повертел. Понюхал. Откусил.
Жевал он долго, глядя поверх голов, в стену, и изба молчала, глядя на него. Потом дед проглотил, посмотрел на калач в руке, на мельницу за окном, снова на калач.
— Отец мой, — сказал он, — до смерти мечтал белую муку смолоть. Как у южан, говорил, чтоб калач — как облако. Камни, говорил, у нас не те, вода не та, зерно не то… — Велишка откусил ещё, прожевал. — А оно вот чего. Камни те. Вода та. Головы были не те.
Он отломил от своего куска половину, завернул в чистую тряпицу и, не говоря ни слова, ушёл в красный угол, положил свёрток на полку под лампадкой — туда, где стояла прялка без кудели. Постоял там.
— Ну, чего расселись! — рявкнул он на избу. — Хлеб стынет! Пахомиха, режь давай!
Дальше было то, ради чего Сашка, наверное, и говорил своё «испеки и молчи». Тимка молчал — хлеб договаривал сам. Лукерья Пахомовна ела и качала головой. Данила съел свой ломоть в два укуса, посмотрел на ладонь, где осталась одна память, и сказал задумчиво, что за такой хлеб, пожалуй, в уезде будут драться. Пахом ел медленно, по-хозяйски, и жмурился на каждый укус
— Тимофей, — спросил он наконец. — А в столице такой калач — он почём пойдёт?
— Такой — не знаю, — честно сказал Тимка. — Такого там нет. Цену ему Синдикат назначит, а я так скажу — за простой белый на юге втрое против ржаного берут. А наш не простой. Наш…
Договорить он не успел.
С улицы, с угора, нёсся звонкий, во всю глотку мальчишеский крик, которым в Замошье встречали всё новое:
— Обо-оз! Телеги едут! С колычевского тракта — обо-оз, три телеги! Сюда-а!
Изба повернулась к окнам.
— Харчи, видать, — рассудил Пахом. — Аким Захарыч обещал на обзаведение прислать, вот и шлёт. По-хозяйски, в срок…
Тимка вышел на крыльцо.
С угора, по дороге от тракта, в деревню вползали три гружёные телеги. А перед ними, на светлой тонконогой кобылке, ехал верховой — прямой, чистый, в дорожном, но добром кафтане, и даже отсюда, за полверсты, было видно, как он разглядывает деревню, мельницу, запруду. Неторопливо разглядывает. По-хозяйски.
— Это что ещё за гладкий? — спросил из-за плеча дед Велишка.
— Фрол Акимович, — сказал Тимка. — Колычев. Старший сын.
Горбушка в руке была ещё тёплая. Тимка доел её не спеша, глядя, как приближается кобылка, отряхнул ладони и почувствовал под рёбрами старое, знакомое, слободское — то самое, что просыпалось в нём перед каждой дракой.
— Дед, — сказал он. — Калачи в избу унеси. Все.
— Это пошто?
— А пусть сперва муку попросит.
У мельницы он спешился, бросил повод возчику и улыбнулся Тимке — той самой улыбочкой, гладкой снаружи, с зазубриной внутри.
— Жив, наставник. А мы уж гадали. Батюшка велел харчей свезти, по уговору. — Он повёл рукой на телеги. — Ну и меня снарядил. Погляди, говорит, как там человек столичный на новом месте. Не захворал ли. Не заскучал ли… у нас тут глушь, после столицы-то.
— Не заскучал, — сказал Тимка. — Дела.
— Дела-а, — протянул Фрол с удовольствием и потянул носом. Нос уже поймал то, чего глаза ещё не нашли, и на лице Фрола Акимовича проступило лёгкое недоумение. — Сдобой у вас тут пахнет, что ли… Праздник какой?
Ответить Тимка не успел. Ответило Замошье.
— Дык калачи же! — радостно доложил Данила, таскавший мешки с телеги. — Белые! Из нашей муки! Тимофей с дедом вчера смололи, а нынче напекли. Этакого хлеба, боярич, в уезде не видали! Да что в уезде…
— Муки, — повторил Фрол.
— Крупчатки! — Данилу несло, он был горд, как вся деревня разом. — Бела — как снег, через шёлк сеяна! Мельница сама сеет, вот те крест, колесом! Поглядел бы ты, боярич, как она поёт…
Фрол Акимович слушал. Улыбка на его лице цвела по-прежнему, но Тимка видел, что улыбка теперь висит отдельно, сама по себе. А за ней идёт отцовской выучки счёт.
— Покажешь? — спросил Фрол. Уже без растяжечки.
— А ты попроси, — сказал Тимка.
Секунду они смотрели друг на друга. У плетня притихли.
— Покажи муку, Тимофей, — ровно сказал Фрол Акимович. — Прошу.
В мельнице он молчал долго. Запустил руку в сусек, поднял горсть, растёр щепоть. Посмотрел струйку на свет, против оконца. Потряс на ладони второй сорт. Заглянул в короб с высевками. Потрогал шёлк на барабане двумя пальцами. Счёты за его глазами щёлкали не переставая. Выход с пуда. Цена втрое. Четыре товара с одного зерна. Очередь из уезда.
— Быстро вы, — сказал наконец Фрол. В голосе его было искреннее, почти против воли, уважение — так торговый человек уважает чужой барыш. — Недели не прошло… Батюшка не поверит.
— Поверит, — сказал Тимка. — Я ему обещал муку на стол. Повезёшь с харчевыми телегами, первый мешок — дарёный. Пусть пробует. А с ним и разговор будет, по листу, что он на Совете подписал. Синдикат берёт всю крупчатку, сколько намелем.
— По листу. — Фрол отряхнул ладони — аккуратно, над сусеком, чтоб ни пылинки мимо. — Лист, наставник, батюшка подписывал про мельницы. А про эту мельницу в листе — ничего. Эту тебе батюшка не отдавал. Он тебе её попробовать дал, при мне сказано. — Улыбочка вернулась на место, и зазубрина в ней теперь глядела наружу. — Ну вот и попробовал. Вышло. Благодарствуем, обучил, Синдикату твоему так и отпишем — справился наставник, хвалим. А дальше уж мы сами, по-хозяйски. Мельница колычевская, мука колычевская. Куда её везти и почём — батюшка решит… ну, или я ему присоветую. Тебе же, Тимофей, — он развёл руками, сама щедрость, — жалованье положим. Оставайся при камнях, человек ты, вижу, дельный. Чего тебе тот Синдикат.
Вот оно. Тимка даже не удивился.
Он набрал воздуху ответить — и не успел.
— Мельница, — сказали от дверей, — дедова.
Дед Велишка вошёл в свою мельницу. Встал против Фрола, сложил на груди руки.
— Дедова, — повторил он. — Деда моего, отца моего и моя. Батюшке твоему я это уже сказывал, десять лет тому, на торгу, при народе. Он тогда закрывать её приезжал. Теперь, вишь, забирать прислал. — Дед усмехнулся в бороду, страшновато. — Ты езжай, гладкий. Харчи сгрузи, мешок дарёный возьми — и езжай. И батюшке слово в слово передай. Покуда я жив — жёрнов мой, и мука с него пойдёт туда, куда я с Тимофеем решу. А помру… — он кивнул на Тимку, — вот наследник стоит. Я сказал.
— Наследник, — повторил Фрол Акимович тихо.
Он переводил взгляд с деда на Тимку, с Тимки на белый сусек, и улыбка его истончалась на глазах, пока от неё не остался один рыболовный крючок.
— Слободской наследник на колычевской земле, — проговорил он почти ласково. — С чужим дедом и с мукой. Складно… Ну что ж. Я передам, Тимофей. Всё передам, слово в слово, не сомневайся. — Он пошёл к дверям, у порога обернулся, и напоследок Тимка увидел его глаза без улыбки — впервые за всё знакомство. — Только и ты батюшку моего запомни с нынешнего дня. Он ведь, как ты, — слову хозяин. Своему. До встречи, наставник. Скорой.
Кобылка взяла с места рысью. Телеги остались — возчики сгружали харчи, старательно глядя в мешки.
Тимка стоял на пороге мельницы и смотрел, как всадник уходит на угор, на колычевский тракт, увозя батюшке весть про белое золото. Сашка был за триста вёрст. А Колычевы — вот они, за семь вёрст, и у них три мельницы, пол-уезда под рукой и теперь — обида.
Похожие книги на "Шеф с системой. Синдикат (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.