— Нянька говорит, по вечерам, если девочка плохо спала, — ответил Тарр.
Леди Эстор, вошедшая на последних словах обратно, побелела так резко, что даже тонкая вуаль на волосах перестала быть просто украшением.
— Что? — переспросила она. — Что это значит?
Алина очень медленно повернулась к ней.
И поняла, что врать не сможет.
Не после того, как только что держала её дочь между жаром и тьмой.
— Это значит, — сказала она, — что кто-то давно лез в организм вашего ребёнка под видом успокоения. И если вы ещё раз скажете мне, что в доме Эстор всё спокойно и никого не нужно расспрашивать, я лично вытряхну правду из каждой вашей няньки.
Леди Эстор на миг закрыла глаза.
Потом открыла.
И прежней светской женщины в ней уже почти не осталось.
— Делайте что нужно, — сказала она хрипло. — И если это шло через мой дом, я хочу знать, кто именно держал мою дочь на поводке.
Вот и всё.
Теперь против Алины и правда стало сложнее выступать открыто.
Потому что одно дело — шептать про неудобную жену генерала.
И совсем другое — когда эта неудобная жена только что вытащила из драконьей лихорадки ребёнка знатного дома и первой же нашла в её вещах подозрительную склянку.
Плохо для врагов.
Очень хорошо для неё.
А значит — ещё опаснее.
Потому что следующий удар теперь обязательно будет умнее.
И резче.
Глава 25. Приказ мужа
Первое, что Алина почувствовала после слов Тарра о склянке из вещей Эльсы, был не страх.
Злость.
Холодная, чистая, почти удобная.
Потому что, когда сеть наконец начинала показывать сразу несколько узлов, думать становилось легче. Буфетная. Восточное крыло. Тайный склад. Дом леди Эстор. Сладкий “успокоительный сироп” для ребёнка. Старая гостевая у башни, куда тоже носили спирт и бинты. И где-то между всем этим — люди, привыкшие считать чужое тело удобным местом для опытов, давления и подмены.
Эльса спала уже ровнее. Золотистый жар под кожей стих до тёплого отблеска на висках. Мира с Гретой дежурили у кровати так тихо и собранно, будто никогда в жизни не делали ничего другого. Марта сидела у стены с видом старой вороны, которой достаточно одного глаза, чтобы увидеть лишнее. Леди Эстор, бледная, но уже собранная обратно в кость и волю, не отходила от дочери. Рейнар стоял у окна. И весь его силуэт говорил ровно одно: сейчас он не в той мере настроен на мягкость, в какой вообще когда-либо был.
Алина поставила склянку на стол.
— Мне нужна старая гостевая у башни, — сказала она. — Сейчас.
Леди Эстор резко подняла голову:
— Зачем?
— Потому что мальчишка носил туда то же, что в восточное крыло. А в вещах вашей дочери лежала вот эта дрянь со знаком буфетной кладовой. И если я хочу понять, сколько времени кто-то водил вас за нос, мне нужен не ваш страх, а то место, где хранили нужное.
— Я пойду с вами, — тут же отрезала леди Эстор.
— Нет, — одновременно сказали Алина и Рейнар.
Очень слаженно.
Очень неприятно приятно.
Леди Эстор побледнела ещё сильнее, но спорить не стала. Только перевела взгляд с одного на другую и, кажется, слишком многое поняла за этот короткий миг.
— Тогда я жду ответа, — произнесла она. — И если в моей крепости, в моём доме или при моих людях годами травили ребёнка, я хочу знать имена.
— Узнаете, — сказала Алина.
Не обещанием даже. Работой.
Она уже двинулась к двери, когда голос Рейнара догнал её:
— Одни вы никуда не идёте.
Алина остановилась.
Повернулась.
— Это уже звучит как дурное предчувствие.
— Это звучит как здравый смысл.
— Нет. Это звучит так, будто вы решили, что я внезапно стала хрустальной.
— После двух суток, в которые вас пытались отравить, задушить, выставить безумной, заменить, а теперь ещё и подвязать к чужому больному ребёнку через старую схему, — да. Я решил, что хрусталь хотя бы честнее.
Марта в углу тихо хмыкнула в платок.
Хорошо.
Пусть кто-то в этой комнате фиксирует степень мужского раздражения без восторга.
— Я не собираюсь падать в обморок у башни, — сухо сказала Алина.
— Вы вообще ничего не собираетесь. Вы просто доводите себя до края, а потом удивляетесь, что кто-то это замечает.
— Это уже становится вашей любимой темой.
— А вы — моей любимой головной болью.
Слова прозвучали слишком быстро.
Слишком живо.
И на секунду тишина в комнате стала совсем другой.
Не про ребёнка.
Не про склянку.
Не про сеть отравителей.
Проклятье.
Леди Эстор очень разумно опустила глаза на дочь. Марта — ещё разумнее — начала сосредоточенно перебирать какие-то листья в мешочке, хотя до этого они её совершенно не волновали.
Рейнар первым отвернулся к двери.
— Тарр, двоих вперёд. Двоих назад. И никого без моего приказа к ней не подпускать.
К ней.
Не к леди.
Не к жене.
Хуже.
Гораздо хуже.
Тарр кивнул так, будто уже давно ждал именно такого распоряжения.
Старая гостевая у башни встретила их пылью, закрытыми ставнями и тем видом запустения, который люди часто считают пустотой.
Алина — никогда.
Потому что запустение лжёт не хуже хорошей горничной. У по-настоящему брошенной комнаты есть один запах. У комнаты, которую используют тайно, — другой. Там всегда остаётся слишком свежий воздух в углах, слишком новый след на пыли, слишком неслучайно сдвинутая вещь.
Здесь пахло холодным камнем, воском и старой лавандой, которой давно пытались перебить что-то более грубое.
И ещё — сладковатым сиропом.
Тем самым.
Слабым остатком.
Уже почти ушедшим.
Алина остановилась у порога.
— Окна не открывали, — тихо сказала она. — И здесь кто-то пил. Часто.
Тарр двинулся первым, проверяя ставни, сундуки, нишу у камина. Стража осталась у дверей. Рейнар не вошёл глубоко, но и не остался в коридоре — встал так, чтобы видеть всё и сразу.
Очень удобно.
Очень раздражающе.
Комната сама по себе была ничем не примечательна: узкая кровать, стол, два кресла, старая ширма, небольшой шкаф, пустой умывальный таз. Но ровно в этой пустоте и жила неправда. На столе стоял кувшин с водой — не вчерашней, а сменённой недавно. На подоконнике лежала тонкая плёнка пыли, сбитая у самого края, словно туда кто-то часто ставил локти. В шкафу висело одно детское тёплое одеяло, хотя никто “официально” здесь не жил.
Алина подошла к столу, провела пальцем по дереву. Чисто в одном месте. Грязнее вокруг.
— Склянку держали здесь, — сказала она. — И не одну.
Тарр уже открыл нижний ящик.
Внутри лежали ложка, маленькая мерная чашка и две салфетки с буфетной меткой.
Вот и всё.
Линия подтвердилась.
— Нянька, — тихо произнесла леди Эстор, которая всё-таки не послушалась и пришла следом, остановившись у дверей. — Катарина всегда говорила, что ночами Эльсу лучше держать не в главных покоях, если у неё тревожный сон. Что в башне тише. Что там прохладнее для детской головы.
Алина медленно обернулась.
— И вы разрешали?
Вопрос вышел жёстче, чем следовало.
Но леди Эстор не отшатнулась.
— Разрешала, — ответила она. — Потому что думала, что это забота.
Хорошо.
Плохо.
Честно.
Алина уже собиралась спросить про няньку дальше, когда Тарр коротко свистнул:
— Миледи.
За ширмой, в узкой щели между стеной и шкафом, нашёлся маленький глиняный кувшин. Плотно закупоренный. Ещё один — пустой. И свёрток с детскими тряпицами, пропитанными тем же сладким запахом.
— Они не просто давали сироп, — сказала Алина, едва понюхав ткань. — Они держали запас здесь. Чтобы мать не видела, сколько уходит.
Леди Эстор закрыла глаза.
На один удар сердца.
Потом открыла уже совершенно другими.
— Катарину ко мне, — тихо сказала она.
— Нет, — отрезал Рейнар. — К Тарру.
Женщина резко повернула голову:
