Мне (НЕ) больно - Максимовская Инга

– Вика, не руби с плеча, – меняет тон Ромка. Странно. Все очень странно. – Возвращайся домой. Я тебе обещаю, что у нас все будет хорошо.

– И ты бросишь беременную любовницу? И сына примешь наконец? Прямо утопия. Нет, Ром. Не хочу. Не могу.

– Правильно, лучше сдохнуть гордой в богадельне, среди сброда. Слушай, отец велел…

Так вот в чем дело. Из горла рвется истерический смех. Отец. Ну понятно же все. Петр Витальевич пригрозил сыну наследством. Ничего нового. Но откуда… Димка. Мой сын принял решение, не посоветовавшись со мной. Он хотел как лучше. Грех его винить в этом. Он просто ребенок, хоть уже и выше меня. И ему страшно. Даже, наверное, страшнее чем мне.

– Я не вернусь. Желаю тебе счастья и удачи.

– Все равно ведь приползешь, дура. Ты же никто. Привыкла жить на всем готовом. Что ты можешь то без меня?

– Я могу жить, Рома. Не знаю сколько, правда и как. Но не теряя при этом чувства собственного достоинства. И тебе советую поступать по-мужски. Очень надеюсь, что ты будешь счастлив с молодой женой. Я заеду, заберу наши с Димой вещи. Не переживай, лишнего не возьму. Ты же не против?

– Дура, – Ромка злится, потому что не знает, что делать. Я тоже не знаю, как мне жить дальше. В чем-то он прав. Я никто. Кому нужен мой отличный диплом врача, если я ни дня не работала по специальности. Где-то я видела мем, который не показался мне смешным – «Диплом – это не бумажка. Это картонка». – Забирай, что хочешь. Но пока мой отец жив, ну или ты, развода ты не получишь. Я тебя в бараний рог скручу. Нищей оставлю. Будешь ползать у меня в ногах.

Сбрасываю разговор. Не буду. Я лучше сдохну. Я буквально сейчас слышу, как щелкает тот пресловутый рубильник, выключающий одномоментно долголетнюю любовь и счастье. А любил ли он меня когда-нибудь? Любил. Очень давно. Словно свет гаснет. Меркнет все вокруг. Ромка даже ради отцовой кормушки не смог себя пересилить. Не смог притвориться заботливым. Не смог. Он ведь давно не любит меня. Жаль, что я только сейчас начинаю прозревать. Я была чем-то типа мебели. Обслуга. Подай-принеси. Утром кофе, глаженые рубахи, стираные трусы, обязательно белые, в которых он ходил к чужой женщине. Боже, какая грязь. Я виновата лишь в том, что за своей болезнью ничего не видела. За своими страхами.

Кладу на стол телефон. Спокойно кладу. Хотя хочется отбросить аппарат, как что-то мерзкое.

– Что там? – шепчет Машка. Господи, только бы мой сын не слышал этого позора. Ромка все хе его отец И когда-нибудь он одумается. Наверное одумается.

– Рубильник щелкнул, – улыбаюсь я. – Маш, возьми Димку ненадолго, а? Я поеду за вещами.

– Одну не пущу, – напрягается подруга.

– Мне нужно. Я сама должна. Не хочу, чтобы сын видел этот фарс. Пожалуйста.

– Ты вести машину то сможешь? – глядя на мои трясущиеся руки интересуется Машуля.

– Я теперь все могу, – говорю чистую правду. – Я теперь должна все делать сама. Наконец-то.

– Ма, я с тобой. Не оставлю тебя одну. Тетя Маша правильно говорит, – мой сын настоящий мужчина. Как-то нам все-таки удалось его воспитать правильно. Даже странно. Сказывается воспитание деда. Петр Витальевич обожает внука. Обожал. Теперь, наверное, что-то изменилось. Он даже не позвонил мне. Я уже ничего не знаю.

– Я сама. Мне это очень нужно, – слишком твердо. Встаю со стула. Молча иду по фут-корту, не оглядываясь. Боюсь, что, если увижу лица сына и подруги не смогу. Передумаю быть сильной.

К дому подъезжаю спустя час. За этот час ни одной мысли в голове. Просто дорога. Руль и глупая песня, занозой засевшая в мозгу. Мне не страшно. Мне больно и равнодушно.

Дом кажется мне чужим. Дом, в который я вложила часть своей души, сейчас выглядит враждебно. Нажимаю на брелок. Смотрю, как ворота разъезжаются в разные стороны. В окне моей спальни горит свет. Сонька, наверное, снова таскает мою косметику. Роман сейчас должен быть на работе. Время такое, как раз самый пыж у него, по его рассказам. Хотя… пыжился то он, наверное, в другом месте.

Ключ легко поворачивается в замке. Захожу в свою привычную жизнь и мне кажется, что даже запах в моем холле сейчас другой. Тяжелой, с нотками амбры и мускуса.

– Быстро ты, – довольный голос мужа, заставляет меня вздрогнуть. Ощущение, что я как муха попала в паутину. Глупая муха. – Я ждал. Стол к чаю накрыл. Твой любимый пуэр. И печенья те, из кондитерской, помнишь?

– Крылья ангела? – улыбаюсь. Ромка чужой. Мой Ромка – чужой. И эти общие воспоминания, словно эффект Манделлы. – Я думала ты забыл.

– Нельзя вот так просто перечеркнуть двадцать лет, Вика, – он смотрит мне в глаза. Мне страшно хочется проснуться, и радостно осознать, что я всего лишь видела кошмар. Но, во взгляде мужа я читаю равнодушие, хотя он пытается выглядеть виноватым. – Дорогая, я правда хочу все восстановить. Прощения вымолить. Ну седина в бороду. И Димка… Я же его воспитал. Первым взял на руки. Плевать на анализы эти дурацкие. Ну, ребенка я не смогу бросить, ты понимаешь. Но я тебе клянусь…

Я почти верю ему. Почти. Ровно до слов про то, что сына он нашего так и считает неродным ему по крови. В глазах мерцают искры. Главное не свалиться сейчас в обморок. Не показать слабости.

– Я не ем больше сладкого, Рома. И тебе не нужно мое прощение, – обхожу замершего мужа. Иду к лестнице. На сбор вещей мне хватает пятнадцати минут. Беру только самое необходимое: документы, теплые вещи, ноутбук сына, нужный ему для учебы. Теперь просто нужно уйти.

Всего лишь несколько шагов до входной двери.

– По-хорошему не желаешь, значит, – поднимается с дивана муж. Ловит меня за руку, словно воришку. Кожу, будто опаляет огнем.

– Пусти, – шиплю я из последних сил. – пусти меня.

– А то что? Что ты сделаешь? Ничего. А вот я могу сейчас вызвать полицию, заявить на тебя, что ты без моего ведома выносишь из дома вещи. Это же мой дом.

– Не падай в моих глазах еще ниже, – кривлюсь я. В крови бушует адреналин. – Как это у меня так получилось, не понять за двадцать лет, что ты из себя представляешь. Когда ты стал таким? Боже, Рома. Я же так тебя любила. Верила. Слепая я. Ты подонок. Что от мужика в тебе осталось? От сына отрекся, отца гробишь. Ты никого не жалеешь. Ты…

В глазах Ромки уже не искры – адское пламя. Я не чувствую страха. Сейчас у меня одно желание, сбежать. И я страшно жалею теперь, что приехала сюда одна. Дура, права Машка. На что я рассчитывала? Да знаю я на что. Я думала, что смогу его простить.

– Сука, – мир взрывается яростным фейерверками. Скула горит огнем. Удар такой силы, что я падаю на пол. На чертов ковер, над которым Ромка так трясется. – Ты подчинишься. Ты же сдохнешь от своего рака без меня. Поверь, я тебе перекрою весь кислород. Про развод забудь. Его ты не получишь ни при каких обстоятельствах. Кстати, нажаловаться отцу моему у тебя тоже не выйдет. Ты же не хочешь, чтобы у него инфаркт случился? Старик в клинике, у него приступ случился прямо в кабинете. Ты виновата и выродок твой. Предынфарктное состояние. Если бы сопляк не позвонил. Ничего бы не было. Но у тебя еще есть шанс, Вика. Решим все миром. Сходим к папе, порадуем его. Все довольны, все смеются. Получим каждый свое. Ну же…

Молча поднимаюсь на ноги. Подхватываю отлетевшую сумку. Вот теперь точно все. Иду к выходу, умирая от страха. Все жду, что сейчас он нагонит меня, заставит остаться, запрет в подвале.

Он даже не дергается. Стоит на месте. Чувствует себя победителем.

Я даю волю чувствам уже выехав из поселка. Торможу у обочины, выхожу из машины. Ору в набрякшее небо, как волчица. Скулу ломит, будет синяк. Сильной оказывается быть очень трудно.

Глава 8

– Я никогда не бил жену. Никогда в жизни не поднимал руку на Викторию.

Пальчик Сью чертит на моей коже какие-то замысловатые узоры. Но сегодня эти ее действия не доставляют мне никакого удовольствия. Мое состояние похоже не горькое тяжелое похмелье. Перед глазами взгляд Вики, в котором не было страха – только ледяное презрение. Никогда я не видел у нее такого взгляда. Всегда теплый был, искристый. Даже в последнее время. Она была вечно усташей, но никогда не выказывала недовольства. Черт… Что со мной случилось то? Сорвался. Я сорвался. Сью открыла мне глаза. Иначе я так бы и жил обманутым рогатым ослом. В тихом омуте, как известно, водятся очень злые черти.