Оливковая ветка - Стесин Александр Михайлович

Но тут приносят масгуф – главную гордость иракской кухни. Целый карп, разрезанный вдоль спины и распластанный в единый плоский кусок, замаринованный в смеси из оливкового масла, тамариндового пюре, каменной соли, куркумы и кориандра, а затем зажатый в специальной железной решетке и зажаренный на костре. Для костра обязательно использовать ветки абрикосового дерева. Кроме того, для масгуфа годен не любой карп, а только тот, что плавал в водах Тигра. Как карп из Тигра попал на кухню ресторана в Нью-Джерси, лучше не спрашивать. Так или иначе, «Альмазак» – чуть ли не единственное место в Америке, где можно попробовать настоящий масгуф. И – да, пожалуй, это одно из самых вкусных блюд, которые я в жизни пробовал. Недаром мааданы, жители болот Месопотамии, пронесли рецепт через века – возможно, еще со времен шумеров, от которых они вроде бы ведут свою родословную. По словам Хиям, «мудыф, машуф и масгуф» [26] – три главных атрибута их уникальной бытовой культуры. А иракские евреи в обязательном порядке брали с собой решетки для масгуфа, когда эмигрировали в Израиль.

– Нет, такого в Иране нет, – признает Мехди.

– Вот если вы поедете в Багдад, – говорит Хиям, – увидите, как масгуф жарят на берегах Тигра. Это наша традиция со времен Вавилона!

– А разве в Багдад можно ездить? – удивляюсь я. – Разве это не опасно?

– Нет, что вы, совсем не опасно. Я была там год назад. Я, конечно, когда туда приезжаю, всегда закрываюсь. И спокойно хожу себе по улице в хиджабе, никто меня не трогает. Если навстречу идет мужчина, он опускает глаза, никогда мне в глаза не смотрит. Нет-нет, там очень хорошо сейчас, абсолютно спокойно. А вы сами-то откуда?

– Изначально – из России.

– А по национальности кто? Может быть, армянин? Просто у вас такая внешность… В Ираке много армян вообще-то. У нас тут рядом кальянная есть, называется «Зеленая зона». Ну, в честь нашей, багдадской Зеленой зоны [27]. Так вот хозяин кальянной, он – иракский армянин. Он такие коктейли c араком делает, пальчики оближешь! Мне-то нельзя, я мусульманка, так он мне в безалкогольном варианте всегда готовит. Вы зайдите как-нибудь попробуйте, не пожалеете! А еще там рядом магазин есть: книги и специи. У них лучший заатар [28], я там всегда закупаюсь и вам рекомендую.

Я видел этот магазин, мы проходили мимо него по дороге с парковки. На витрине – последние книжные новинки, бестселлеры с названиями вроде «Заговор радикальных раввинов» и «Тридцать три уловки сиониста». К слову, сам город Патерсон, воспетый великим Уильямом Карлосом Уильямсом и увековеченный на экране Джимом Джармушем, в народе давно называют «Маленькой Палестиной». Несколько лет назад здесь даже установили дорожный указатель: «Добро пожаловать в Маленькую Палестину».

– Так вы, значит, в Армении родились, да?

– Нет, я же сказал, я изначально из России. Родился в Москве.

– Но по национальности армянин, я правильно догадалась?

– Армянин, армянин.

Когда мы прощаемся, я вдруг замечаю, что под потолком по всему периметру помещения установлены камеры наблюдения. Над входной дверью – тоже камера, и на зарешеченных окнах – тоже. Зачем столько камер? Меры предосторожности. По рассказам тех, кто бывал в самом Ираке, там буквально на каждом шагу размещены полицейские блокпосты. Начиная с прошлого года в американских синагогах тоже везде висят камеры, а на дверях стоит вооруженная охрана. Меры предосторожности, посильная оборона от человеческой ненависти и предрассудков. Глазок подпотолочной камеры наблюдения – вроде того «синего глаза» («назар», «глаз Фатимы»), который на Ближнем Востоке вешают в домах, в магазинах, в машинах или даже прикалывают к одежде в качестве брошки, – верный амулет от дурного глаза.

Хореш

Мехди – мой друг и напарник по исследованиям. После трехлетнего перерыва я решил наконец попробовать возродить свою лабораторию. Если получится, она станет частью уже существующей большой лаборатории, которой руководит Мехди.

Мы живем рядом и проводим много времени вместе. Наши дети дружат: Соня и Элиса – одногодки, а Даша на год старше Эмилии. Они целыми днями играют впятером: четыре девочки и Джои, пес породы чивини, которого Мехди трогательно называет своим сыночком. «Пэсар бад! – ругает он Джои, когда тот рычит на прохожих или ввязывается в драку с другими собаками. И тут же оправдывает: – Просто он – немецкая овчарка в теле маленькой моськи. Инстинкт подсказывает ему, что он – огромный сторожевой пес». Выговаривает: «Если будешь так себя вести, у тебя не появится подружки…» Но Джои не перевоспитать. Насколько он игрив и ласков к своим, настолько беспощаден к чужим. Рычит, лает. Соня с Дашей в нем души не чают. День-деньской гоняют с ним по двору, пока мы с Мехди пишем заявку на грант.

Вместе писать веселее, особенно с Мехди. Срок подачи через неделю, а у нас еще конь не валялся. Рассказываю ему бородатый анекдот про разницу между капиталистическим и социалистическим адом. В капиталистическом аду грешнику каждое утро вбивают в задницу по гвоздю. В социалистическом – по идее то же самое. Но случаются перебои с гвоздями, бывает, что забойщик гвоздей не выходит на работу по причине запоя; а когда выйдет, обнаружит, что кто-то спер молоток… и так далее. Однако к концу месяца все тридцать гвоздей обязательно вобьют. «Да-да-да, – трясет головой Мехди, – у нас в Иране есть точно такой же анекдот. Только на фарси он звучит смешнее». За то время, что мы дружим с Мехди, я открыл для себя удивительную вещь. Оказывается, иранцы любят рассказывать анекдоты не меньше нашего. В отличие, например, от американцев, для которых этот жанр, как правило, ограничивается катехизической формой вопроса – ответа («Как называется переходный период от капитализма к коммунизму? – Алкоголизм») или привычной фабулой «Мужик заходит в бар…». У американцев, французов, немцев анекдот может изредка промелькнуть в беседе в качестве необязательного орнамента. Иранцы же рассказывают анекдоты взахлеб, как русские, спонтанно вступая в застольные состязания – кто больше вспомнит. Вероятно, этот особый жанр, застольный шквал анекдотов, пришел в Россию с Востока, вместе со сказками Шахерезады. Так же как африканцы могут часами обмениваться пословицами и этот обмен превращается в своеобразный иносказательный диалог, русские и иранцы перебрасываются анекдотами. Но удивительней всего то, что половина моих любимых советских анекдотов, оказывается, имеет персидский аналог. В чем причина? Длительная история репрессий в обеих частях света или глубинное родство культур? Юмор – вещь непостижимая; транспортировку из одной культурно-языковой среды в другую он переносит еще хуже, чем стихи. Стало быть, если паче чаяния наши шутки понятны им, а их шутки – нам, это говорит о близости двух культур красноречивей, чем что-либо еще. С нашими иранцами мы смеемся до упаду.

Но мы здесь не ради анекдотов. Мы пишем заявку на грант. Вколачиваем все тридцать гвоздей за одну смену. Сегодня – суббота. «За эти выходные мы должны все успеть», – объявляет Мехди и смотрит на часы. На часах – полдень. До часа «Ч», до «соб душанбе» [29], еще уйма времени. «Может, по пивку?» – предлагает мой ответственный напарник. Я делаю строгое лицо, укоризненно качаю головой. Но перед его напором не устоять. Через две минуты он уже разливает по кружкам хефевайцен. Кстати, музыка нам тоже не помешает. Она, как известно, очень способствует грантописательному процессу. Мехди ставит Алирезу Горбани. Песня «Чера, чера?». И действительно, «чера»? [30] Но я не спорю, Горбани так Горбани. С тех пор как Мехди сводил меня на концерт по случаю Мехрегана, я поклонник иранской музыки. Итак, Горбани, хефевайцен… Мехди снова смотрит на часы: «Уже обедать скоро пора, дети небось проголодались. Может, шашлыки пожарим?»