Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Берроуз Эдгар Райс

Он с нетерпением ждал прихода того человека, которого он ищет, и наконец был вознагражден новым появлением адъютанта, отправленного на поиски, который привел офицера среднего телосложения с бодро торчавшими кверху усами. Вновь пришедший промаршировал к столу, остановился и отдал честь, доложив о себе. Генерал ответил на приветствие и обернулся к девушке.

– Фройляйн Кирхер, – произнес он, – позвольте представить вам майора Шнайдера…

Тарзан не стал слушать дальше. Взявшись за подоконник одной рукой, он запрыгнул в комнату, оказавшись среди ошеломленных офицеров кайзера. Одним прыжком достигнув стола, он смел с него лампу, запустив ее в толстое пузо генерала, который, в безумной попытке избежать кремирования, отшатнулся и вместе со стулом завалился на пол. Два адъютанта бросились на человека-обезьяну, который подхватил одного из них и швырнул на второго. Девушка вскочила со стула и замерла, вжавшись в стену. Остальные офицеры во весь голос звали помощь и охрану. Целью Тарзана был всего-навсего один определенный человек, и его он не упускал из виду. Освободившись от адъютантов, он схватил майора Шнайдера, перекинул через плечо и выскочил в окно так быстро, что все ошеломленное общество едва ли успело осознать, что произошло.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: на посту часового по-прежнему никого, а мигом позже Тарзан укрылся со своей ношей в тени кучи сена. Майор Шнайдер не крикнул ни разу по весьма уважительной причине – горло у него было пережато. Теперь Тарзан немного ослабил хватку, чтобы дать немцу отдышаться.

– Если хотя бы пискнешь, я снова тебя придушу, – пообещал он.

Осторожно, проявляя бесконечное терпение, Тарзан миновал последний пост. Заставив пленника идти впереди, он гнал его на запад, пока, уже поздно ночью, снова не пересек железную дорогу и тогда уже вполне обоснованно ощутил себя свободным от погони. Немец сыпал проклятиями, бурчал, угрожал и задавал вопросы, но единственным ответом ему был очередной тычок острого боевого копья Тарзана. Человек-обезьяна погонял перед собой человека так, как мог бы гнать кабана, с той лишь разницей, что к кабану он отнесся бы с большим почтением и заботой.

До сих пор Тарзан как-то не особенно задумывался, как именно будет мстить. Теперь же он всерьез размышлял, каким должно быть наказание. Только в одном он был уверен: закончиться оно должно смертью. Как и все храбрые люди и отважные животные, Тарзан не имел природной склонности к пыткам – ни малейшей, однако же этот случай был уникален. Врожденное чувство справедливости требовало «око за око», а недавно произнесенная клятва требовала даже большего. Да, этот гад должен страдать так же, как он заставил страдать Джейн Клейтон. Тарзан не надеялся заставить его страдать так же, как страдал он сам, поскольку физическая боль никогда не сравнится с изощренной душевной пыткой.

Всю долгую ночь человек-обезьяна погонял изможденного и теперь уже охваченного ужасом пруссака. Зловещее молчание пленителя било немца по нервам. Если бы только он заговорил! Снова и снова Шнайдер пытался угрозой или лестью выудить из него хоть словечко, но результат был неизменным: нескончаемое молчание и болезненный и жестокий тычок острием копья. Все порезы и ссадины Шнайдера сочились кровью. Он настолько обессилел, что каждый шаг давался с трудом, он часто падал, но каждый раз его снова поднимало на ноги беспощадное копье.

Только к утру Тарзан принял решение, и оно явилось к нему словно откровение свыше. Улыбка медленно растянула его губы, и он тут же нашел место, чтобы улечься и отдохнуть: ему хотелось теперь, чтобы пленник набрался сил перед тем, что ему предстояло. Впереди протекал поток, который Тарзан пересекал накануне. Он знал, что у брода есть водопой, и это самое подходящее место, чтобы легко добыть дичь. Жестом приказав немцу хранить полное молчание, он вместе с ним осторожно приблизился к потоку. Чуть дальше на звериной тропе Тарзан увидел нескольких оленей, готовых отойти от водопоя. Он толкнул Шнайдера в кусты и опустился на корточки рядом с ним, выжидая. Немец с недоумением и страхом в глазах наблюдал за безмолвным великаном. При свете зари он первый раз за все время смог как следует рассмотреть своего захватчика, и все его прежние страхи и недоумение обратились в ничто по сравнению с тем, что он испытывал теперь.

Кем или чем может быть этот почти голый белокожий дикарь? Его речь он слышал всего раз – когда тот велел ему молчать, – но то был безукоризненный немецкий с выверенными интонациями образованного человека. Теперь же он наблюдал за ним, словно парализованная ужасом лягушка, наблюдающая за змеей, готовой ее проглотить. Он видел, как мускулистые руки и ноги и все пропорционально сложенное тело застыло мраморной статуей, когда это непонятное создание опустилось на корточки, прячась в густой растительности. Ни единый мускул, ни единый нерв не дрогнул. Он видел, как олени медленно приближаются по тропе, ничего не подозревая, потому что ветер дул с их стороны. Он видел, как мимо прошел самец – старый самец, после него с великаном, затаившимся в засаде, поравнялся молодой и упитанный, и глаза Шнайдера широко распахнулись, а изо рта едва не вырвался испуганный вопль, когда он увидел, как проворное существо рядом с ним прыгнуло, целясь прямо в горло молодого оленя, и услышал, как с человеческих губ сорвался охотничий клич дикого зверя. Олень с Тарзаном упали, и его пленитель добыл мяса. Человек-обезьяна съел его сырым, но позволил немцу развести костер и поджарить свою порцию.

Оба они отдыхали почти до самого вечера, после чего снова пустились в путь – путь, настолько ужасный для Шнайдера, не подозревавшего о его цели, что время от времени он валился в ноги Тарзану, умоляя сжалиться и хоть что-нибудь объяснить, но каждый раз человек-обезьяна молча шагал дальше, подгоняя незадачливого пруссака копьем, когда тот оступался.

Лишь к полудню третьего дня они достигли цели пути. После крутого подъема и короткого перехода они остановились на краю отвесной скалы, и Шнайдер заглянул в узкую лощину, где рядом с тоненьким ручейком росло одинокое дерево и клочки травы пробивались из усеянной камнями почвы. Тарзан жестом велел ему спускаться, но немец попятился в ужасе. Человек-обезьяна схватил его и грубо подтолкнул к краю.

– Спускайся, – приказал он.

Второй раз за три дня он заговорил, и, наверное, это молчание, зловещее само по себе, порождало в груди боша куда больший страх, чем даже наконечник копья, неизменно готовый уколоть.

Шнайдер в испуге глядел за край скалы, но уже был готов попытаться сойти, когда Тарзан остановил его.

– Я лорд Грейсток, – произнес он. – Это мою жену ты убил в стране вазири. Теперь ты понимаешь, почему я пришел за тобой. Спускайся!

Немец упал на колени.

– Я не убивал вашей жены! – возопил он. – Сжальтесь! Я не убивал вашей жены. И я ничего не знаю о…

– Спускайся! – отрезал Тарзан, поднимая копье.

Он знал, что этот человек солгал, и вовсе не удивился этому. Человек, который убивает без причины, и солжет запросто. Шнайдер все еще колебался и умолял. Человек-обезьяна подтолкнул его копьем, Шнайдер опасливо соскользнул с края скалы и принялся спускаться. Тарзан сопровождал его, помогая в самых трудных местах, пока наконец до дна не осталось всего несколько футов.

– Теперь тихо, – предупредил человек-обезьяна. Он указал на вход в какую-то пещеру в дальнем конце лощины. – Там голодный лев. Если сможешь добежать до дерева, пока он тебя не почуял, у тебя будет еще несколько дней, чтобы насладиться жизнью, а потом – когда ты слишком ослабеешь, чтобы и дальше цепляться за ветки, – Нума, людоед, пообедает в последний раз. – Он столкнул Шнайдера с каменного уступа на землю внизу. – А теперь беги! – сказал он.

Немец, трясясь от страха, рванул к дереву. Он был уже совсем близко, когда жуткий рев раздался из зева пещеры, и почти в тот же миг исхудавший, одичавший от голода лев выскочил на дневной свет лощины. Шнайдеру оставалось преодолеть всего несколько ярдов, однако лев уже несся ему наперерез, пока Тарзан наблюдал за гонками с легкой усмешкой на губах.