Нулевое эхо - Карелина Юлия

Я осталась за столом.

Кофе остыл до температуры, при которой его уже не пьют, а просто держат в руках. Я держала. Байкал на стене был такой синий, что казался ненастоящим — слишком насыщенный, отредактированный, из той категории красоты, которой не доверяешь.

Марина не уклонялась. Это я понимала точно — я четыре года работаю рядом с ней и знаю, как и когда она это делает. Там бывают определённые паузы, определённые слова-прокладки, взгляд чуть в сторону. Ничего этого не было. Она отвечала так, как отвечают на вопрос, у которого есть скучный очевидный ответ, — без раздумий, без усилия, сразу.

Она не видела. Она просто не видела.

Я поставила чашку на стол.

Правильный вопрос был бы: не бывало ли у тебя на задании ребёнка, который смотрит на тебя и показывает рукой, куда идти. Ребёнка, которого нет ни в одной базе по объекту. Который не петлит и не повторяет одно и то же, а ждёт, пока ты двинешься, и тогда идёт первым.

Этот вопрос я не задала.

Я встала, вылила кофе в раковину, тёмная струйка ушла в слив, поставила чашку рядом с маринкиной. За окном — узкое, под потолком — небо было белёсым, февральским, без теней.

Семнадцать единиц. Чистый объект. Закрытое задание.

Я вышла из комнаты, не оглянувшись на Байкал.

Дома был включён свет — в прихожей, на кухне, в комнате. Я никогда не уходила в темноту, старая привычка, ещё с того времени, когда думала, что темнота — это просто темнота.

Замок щёлкнул привычно, знакомой двойной нотой. Запах квартиры встретил меня у порога — немного сухо, немного стоячего воздуха, и что-то едва уловимое от стопки книг у окна, запах бумаги, который я давно перестала замечать и замечаю только когда возвращаюсь с заданий. Батарея в прихожей грела исправно, отдавала теплом в лодыжки. Чайник на кухне стоял там, где я его оставила — слева от плиты, крышкой к стене.

Всё было на месте.

Я разулась, выпрямилась. На крючке у двери — куртка рабочая, поверх которой я сейчас повешу домашнюю. Шарф из серой шерсти, который я купила три зимы назад и собираюсь выбросить уже вторую из них — потому что он вытянулся, потому что одна бахрома короче другой, потому что нет причины оставлять вещи, которые больше не носишь. Я взяла его в руку, шерсть кольнула ладонь.

Положила обратно.

Не сегодня.

Чайник я включила просто так, чтобы его шум заполнил кухню. Хорошее, механическое, понятное гудение. Нагревается вода, закипит, отключится. Всё предсказуемо, всё по термодинамике.

Я села на стул у окна — не у кухонного стола, а именно у окна, где стоит стул, на который обычно кладу сумку. Сумку поставила на пол. Окно было чёрным, погода не оставляла вечером ничего кроме отражения моего лица — серого, с тенями под глазами, и желтоватого пятна кухонного света за плечом.

Закрыла глаза.

Хорошо. Попробуем по-другому.

Сбой датчика — это случается. Прошлой весной на Кутузовском у Димы датчик двое суток показывал фантома в вентиляционной шахте, которой там физически не было. Костюм — техника, техника даёт ошибки, техника проецирует артефакты туда, куда смотришь. Наложение изображений: база данных, визуальный шум, усталость оператора. Я работаю шесть часов в костюме, я устала, мои глаза устали, мой мозг устал и дорисовал что-то связное из того, что не было связным. Девочка — это артефакт. Голографический мусор, который мозг собрал в образ, потому что мозг так устроен — он ищет лица, ищет силуэты, предпочитает знакомое случайному.

Я держала это перед собой ровно, как держат рабочую гипотезу, на вытянутых руках.

Чайник начинал набирать обороты, тихий гул поднимался к свисту.

Четыре года работы. Я знаю, как ведут себя фантомы. Они повторяют. Они идут по одному маршруту — по коридору, по лестнице, к двери, через которую однажды вошли. Они не останавливаются и не поворачивают. Они не ждут. Они не смотрят на тебя — точнее, иногда смотрят, но это ничего не значит, это просто направление, в котором они смотрели когда-то, когда шли к двери, к коридору, к лестнице. Фантом не выбирает, на что смотреть. Фантом не выбирает вообще.

Вот что я знала.

Чайник закипел и отключился с сухим щелчком. Сразу вернулась тишина — плотная, домашняя тишина, в которой слышно, как где-то в трубах что-то чуть булькает и потрескивает плинтус у батареи.

Я открыла глаза.

Девочка смотрела на меня.

Не сквозь меня. Не куда-то за мной. На меня — туда, где я стояла, прямо в лицо. И когда я сдвинулась — потому что я сдвинулась, я проверила, я прошла три шага вдоль стены, — она повернула голову. Незначительно, на несколько градусов. Достаточно.

Я знала это и раньше. Я знала это ещё там, в коридоре, когда она показала рукой на боковой отсек и оказалась права. Но пока ехала домой — в метро, в переходе, пока шла от остановки, — я успела построить вокруг этого знания несколько аккуратных стен. Тройное отражение в вагонном стекле. Визуальный шум. Усталость.

Стены стояли, пока я не закрыла глаза и не попробовала разобрать образ по частям.

Разбирать было нечего. Там было лицо, которое смотрело на меня. Там были глаза, которые двигались вслед за мной.

В комнате было тихо. Жёлтый свет. Отражение в чёрном окне. Стул с сумкой на полу. Вода в чайнике, которая только что кипела и теперь остывала.

Ничего.

Совсем ничего.

— Показалось, — сказала я вслух.

Звук собственного голоса в пустой кухне вышел немного неожиданным — слишком отчётливым, чужим в этих стенах. Я не привыкла разговаривать с квартирой.

Я встала, налила воды из чайника, хотя не хотела. Держала чашку в руках, пар полз к подбородку. Смотрела на батарею у стены — белую, с облупившейся краской на одной секции, где-то посередине. Давно облупилась, я каждый раз думаю, что надо бы перекрасить, и каждый раз нахожу причину не делать этого сейчас.

Показалось.

Я почти верила.

Почти — это слово, которое я не стала бы вносить ни в один протокол, потому что в протоколах нет градаций уверенности. Объект обнаружен или не обнаружен. Упакован или не упакован. Показалось или не показалось.

Я поставила чашку.

Батарея потрескивала. Где-то внизу — сквозь перекрытие — работал телевизор у соседей, неразборчивый гул с интонациями новостей, ровный, домашний.

Всё было на месте. Всё было нормально. Ничего не изменилось с тех пор, как я ушла утром — те же книги, та же батарея, тот же шарф на крючке, который я снова не выбросила.

Я погасила свет в кухне и пошла в комнату.

Я не спала.

Это не было страхом — во всяком случае, я говорила себе, что не страхом. Просто лежала в темноте и смотрела в потолок, где уличный фонарь чертил бледную полосу через шторы. Медленно смещалась, по сантиметру в час, эта полоса. Или не смещалась — я не проверяла.

Я думала о старике.

Первое задание. Не самое сложное технически — скорее, наоборот, учебное, специально подобранное. Обычная квартира в Выхино, третий этаж, хозяин умер год назад, соседи жаловались на звуки. Протокол: прийти, найти, упаковать.

Он накрывал на стол.

Я видела его через визор — немолодой мужчина в клетчатой рубахе, аккуратно, с привычкой человека, который делал это тысячи раз: тарелки, ложки, хлебница, стакан. Потом смотрел на дверь. Ждал. Стол оставался пустым. Через несколько минут убирал — так же аккуратно, с той же привычкой — и начинал снова, с первой тарелки.

Я смотрела на него минут десять, пока напарник возился с оборудованием. Десять минут — бесконечно много по меркам задания. Потом упаковала. Быстро, как учили. Резервуар щёлкнул, индикатор мигнул зелёным.

В квартире стало тихо.

Напарник что-то сказал — что-то профессиональное, одобрительное. Я ответила. Мы вышли. В машине я заполнила бланк, поставила время, инициалы, код объекта.

Этой же ночью долго не могла понять, почему. Зачем я вообще здесь. Что это значит — прийти в профессию, которая называет людей объектами и хранит их в контейнерах.