Он подёргал ручку.
Дверь открылась сразу.
Наружу ворвался холодный воздух и снежная крупа.
Тиш замер.
Марта скрестила руки на груди.
— Ну?
Мальчишка нахмурился, посмотрел на улицу, потом обратно в тёплый полумрак пекарни.
— Всё равно останусь. Там старуха с корзинами увидит и скажет, что я струсил.
— Значит, гордость, — сказала Элина.
— Нет. Репутация.
— Уличная?
— Единственная, какая есть.
Элина не стала смеяться. Слишком хорошо поняла.
Она подошла к двери и закрыла её сама. Не резко. Просто так, как закрывают дверь дома, в котором решили провести ночь.
— Сначала осмотрим нижний этаж, — сказала она. — Потом найдём, где можно развести обычный огонь, если получится. Ночевать лучше всем вместе, в главном зале. Печь трогать не будем, пока не поймём, что это за свет.
— Прекрасно, — сказала Марта. — Первый разумный приказ за вечер.
— Второй, — возразил Тиш. — Первый был про булку.
Элина взяла с полки обломок старой деревянной ручки, обмотала его найденной у стойки тряпицей и попыталась зажечь от алого света печи. Тряпица не загорелась. Свет лишь скользнул по ней и исчез, будто печь с презрением отказалась работать факелом.
Марта хмыкнула.
— Гордая какая.
— Печь или тряпица? — спросил Тиш.
— Обе.
Пришлось идти почти на ощупь.
Золотистая линия на полу помогала. Она не освещала весь путь, но мягко выделяла опасные места: провалившуюся доску, торчащий гвоздь, накренившийся ящик. Когда Тиш случайно шагнул слишком близко к тёмной дыре у стены, доска под его ногой скрипнула так грозно, что мальчишка отскочил.
— Она меня предупредила, — прошептал он.
— Или обозвала, — сказала Марта. — У скрипов богатый язык.
Они нашли кухонную комнату за основным залом.
Там всё было старым, но не безнадёжным. Длинный стол стоял под пыльным окном. На крюках висели формы, потемневшие от времени. В углу лежали пустые корзины. Несколько полок перекосилось, но не упало. Под потолком сохли связки старых льняных лент, уже серых от пыли. В большом шкафу обнаружились полотна, потрёпанные, но целые. Марта достала одно, встряхнула, тут же закашлялась и сердито сказала:
— Первое правило новой жизни: всё, что не двигалось семь лет, сначала выбивается на улице, а потом уже считается полезным.
— Запомню, — сказала Элина.
Марта посмотрела на неё немного мягче.
— Вы правда не умеете?
— Что именно?
— Работать в пекарне.
Элина провела пальцами по краю стола.
— Я умею слушать тех, кто умеет.
Марта на мгновение замолчала.
Потом кивнула.
— Тогда шанс есть.
Тиш уже успел заглянуть в шкаф, под стол, в пустую корзину и за дверь, ведущую в кладовую.
— Тут ничего нет, — сообщил он. — То есть совсем. Даже мыши ушли с вещами.
— Мыши умнее некоторых бывших супруг, — сказала Марта и тут же осеклась. — Простите.
Элина подняла глаза.
— Не надо.
— Что не надо?
— Ходить вокруг Рейнара так, будто его имя — осколок стекла. Да, он был моим мужем. Да, сегодня он отрёкся от меня при дворе. Да, это больно. Но я не рассыплюсь от каждого упоминания.
Марта медленно сложила полотно.
— Хорошо. Тогда скажу прямо. Мужчина, который выталкивает женщину из дома в снег и не даёт ей карету, не стоит того, чтобы ради него молчали.
Тиш поднял палец.
— И плащ дал плохой.
— Вот, — поддержала Марта. — Даже ребёнок понял.
— Я не ребёнок.
— Конечно. Ты деловой голодный мужчина небольшого роста.
Тиш, кажется, решил, что это почти комплимент, и промолчал.
Элина хотела ответить, но в этот момент из кладовой донёсся шорох.
Не домовой скрип.
Не дыхание стен.
Человеческое движение.
Марта мгновенно схватила со стола тяжёлую деревянную скалку. Элина даже не успела удивиться, откуда та взялась в её руке, будто Марта рождалась уже с готовностью защищать кухню от любых врагов.
Тиш спрятался за Элину, но выглянул сбоку.
— Там кто-то есть.
— Я тоже заметила, — сказала Марта.
— Может, это добрая тень?
— Добрые тени не шуршат в кладовой.
Элина подошла к двери.
— Выходите, — произнесла она. — Мы не причиним вам вреда, если вы пришли без злого намерения.
Марта покосилась на неё.
— А если со злым?
— Тогда Марта уже держит скалку.
— Вот теперь мне нравится, как вы распоряжаетесь.
За дверью стало тихо.
Потом кто-то чихнул.
Совсем по-человечески. Тонко, испуганно.
Тиш нахмурился.
— Это не тень.
Элина медленно открыла кладовую.
Внутри, между пустыми полками и перевёрнутым ящиком, сидела девочка лет восьми или девяти. Маленькая, бледная от страха, в слишком тонком платьице и с тёмными волосами, обрезанными неровно, словно ножницами пользовались в спешке. Она прижимала к груди завёрнутый в ткань деревянный свисток и смотрела на Элину так, как смотрят не на человека, а на приговор.
— Не отдавайте меня, — сказала девочка.
Марта опустила скалку.
Тиш высунулся сильнее.
— А ты кто?
Девочка сжалась.
— Никто.
Элина присела перед ней так же, как недавно перед Тишем на площади. Не слишком близко. Не сверху.
— У “никто” тоже бывает имя.
Девочка молчала.
— Моё — Элина.
— Я знаю, — прошептала она. — Стены сказали.
Марта закрыла глаза.
— Мне очень не нравится, когда в доме дети говорят такие вещи спокойно.
Элина не отвела взгляда от девочки.
— А как зовут тебя?
Девочка колебалась. Потом едва слышно ответила:
— Лисса.
Имя было мягкое, как крошка свежего хлеба.
— Лисса, почему ты здесь?
— Я пряталась.
— От кого?
Девочка сразу посмотрела на дверь.
Тиш тоже.
Марта сжала скалку снова.
— От людей старосты, — сказала Лисса. — Они сказали, что если старая пекарня открылась, надо проверить, кто туда полез. А если найдут меня, отправят обратно.
— Куда обратно? — спросила Элина.
Лисса упрямо поджала губы.
Тиш вдруг тихо сказал:
— В дом у канатного двора. Там детей берут на работу за еду. Не всех бьют. Только тех, кто медленно бегает.
Марта резко повернулась к нему.
— Ты откуда знаешь?
Тиш пожал плечом.
— Город маленький, если ты маленький.
Элина почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.
Не яркая, не ослепляющая. Совсем другая. Такая, что делает голос спокойнее, а взгляд твёрже.
— В моей пекарне никто не будет забирать ребёнка силой, — сказала она.
Марта посмотрела на неё долгим взглядом.
— Уже ваша пекарня?
Элина поднялась.
— Да.
В стенах прошёл тихий шёпот.
На этот раз слова почти разобрались.
Хо-зяй-ка.
Лисса подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то большее, чем страх. Надежда пугала её сильнее угроз.
— Мне можно остаться до утра? — спросила она. — Я тихо. Я умею подметать. И воду носить. И не брать лишнего.
— До утра можно, — сказала Элина. — А утром поговорим.
Девочка кивнула слишком быстро.
Тиш насупился.
— А ей булку дадут?
— Если к утру у нас появится булка, — сказала Марта, — ты, мальчишка, будешь делить.
— Я по договору первый.
— По совести — не последний.
Тиш хотел возразить, но посмотрел на Лиссу, на её тонкие пальцы, сжимающие свисток, и только пробормотал:
— Ладно. Половину. Но большую.
Девочка впервые чуть улыбнулась.
Совсем чуть-чуть.
Элина отвернулась к окну, чтобы никто не увидел, как сильно её задела эта крошечная улыбка. У неё ещё не было ни муки, ни денег, ни огня, которому можно доверять, ни целой крыши. А у порога уже собирались те, кого город выталкивал в щели.
Пекарня выбирала не только хозяйку.
Она, кажется, собирала своих.
В главный зал они вернулись уже вчетвером.
Алый свет в печи стал мягче. Золотистая линия на полу исчезла. Вместо неё на стойке проявился новый знак: круг, внутри которого тонкая звезда касалась лучами краёв. Такой же знак был на печати, на вывеске и, если память не обманывала Элину, на той самой пуговице, оставшейся от матери.
