Песок и доски (СИ) - "Cinder"

Единственный вариант, который я придумал, — это взять доску и попробовать поднять лодку рычагом. Не могу сказать, что это гениальная мысль, но это всё, что у меня есть.

Первым делом я притащил камень, на который собирался положить доску. Это оказалось то ещё испытание, благо подходящий камень нашёлся почти там, где он мне и был нужен, просто его пришлось подвинуть поближе на пару метров. Хорошо, что всего на пару: я, пока эти два метра преодолел, чуть не родил. Кое-как приладив доску, предварительно подсунув её под лодку, я встал на другой конец и начал прыгать, чтобы рывками выдернуть посудину из песка.

Раз. Два. На третий рывок лодка дёрнулась, но вместе с ней дёрнулся и я. Доска-рычаг с оглушительным хрустом переломилась пополам, и я полетел спиной на камень, который сам же сюда притащил.

Удар выбил из лёгких весь воздух. В глазах вспыхнули звёзды. Несколько секунд я просто лежал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и молился, чтобы спина не была сломана. Пальцы ног шевелились, и вот тут я, пожалуй, впервые за эти дни испугался по-настоящему, до тошноты: не боли испугался, а того, что было бы, если бы они не шевелились. Некому меня тут найти. Некому донести до лагеря. Я бы лежал на этом песке и смотрел, как ко мне подтягиваются крабы, и даже не смог бы отползти.

Я полежал ещё немного, потом сел, и меня повело. Каждый вдох отдавал под правой лопаткой чем-то острым, а на спине, судя по ощущениям, наливался синяк размером с тарелку. Зато лодку я из песка выдернул.

Дальше я работал уже аккуратнее и вдвое медленнее. Перевернул остатки на бок, помогая себе обломком рычага, и начал выбивать оставшиеся доски. Тук-тук-тук. Как же успокаивает эта монотонная работа руками: мысли текут ровно, в такт стуку топора. Теперь я понимаю мастеров, которые впадают в некий транс, когда уходят в работу с головой. Перед глазами на мгновение мелькнула полупрозрачная схема — проекция остова с подсвеченными точками, куда бить. Моргнул, и наваждение пропало.

Из этого медитативного состояния меня вывела боль в указательном пальце, такая резкая, что я вскрикнул, выронив топор почти себе на ногу, и разразился таким многоступенчатым матом, что моя бабуля, курившая «Беломор» и матерившаяся как сапожник, одобрительно кивнула бы мне в моём воображении.

Проматерившись от души, я осмотрел палец. Всё-таки я не мастер, чтобы работать в трансе, — возможно, пока. Хорошо ещё, что силы в моих ударах сейчас как у ребёнка: отделался ушибом, а не расплющенным пальцем. Вот только ушиб пришёлся на правую руку, единственную рабочую, и это было уже не смешно совсем: полдня назад у меня было две руки, час назад — полторы, а теперь я стоял и прикидывал, сколько у меня осталось.

Ещё десятка два ударов, и последняя доска отлетела от остова, хотя на лодку он уже мало походил. Во время этого манёвра я опять чуть себя не прибил, но уже доской: она упала в считанных миллиметрах от моей ноги.

Я дотащил последнюю доску к пальме и скинул её к остальным. Получилось ровно пятнадцать досок, как я и думал. Ещё были обломки, но они никуда не годились — разве что топить ими костёр, да и для этого их надо сначала просушить.

Теперь встал вопрос, как дотащить всю эту кучу до лагеря. Таскать по одной — не хватит и целого дня. Помню, что в древности тяжёлые грузы передвигали с помощью брёвен, подкладывая вперёд те, по которым груз уже проехал, но этот вариант мне не подходит: нет ни брёвен, ни сил их нарубить. А вот волокушу я собрать могу.

Вот и пригодился мой второй инструмент — а вы всё про «штаны поддерживать да топорище перематывать». Я взял верёвку и связал листья пальм наподобие широкого веника. Не скажу, что получилось что-то супертехнологичное, но в поле сойдёт. Положил на импровизированную волокушу все доски, что собрал, а свободный конец верёвки перекинул через плечо на манер сумки, которую носят на груди. И попробовал сдвинуть всю эту конструкцию.

Первые шаги были такими тяжёлыми, будто я пытаюсь подвинуть гору, а не пятнадцать досок. Верёвка резала плечо, спина отзывалась на каждый шаг, но шаг за шагом становилось чуть легче. Солнце уже почти село, и дорогу выбирать было сложно: приходилось обходить скопления камней и большие валуны.

Идя к лагерю, я начал думать о профессии, что дала мне система. Конструктор. Может, это она помогала мне работать с инструментом? Ведь я, можно сказать, никогда не держал его в руках и уж тем более ничего им не разбирал. Возможно, моё чутьё, как и куда бить топором, — это и есть влияние профессии. Ведь откуда-то я знал, что нужно делать, куда бить, куда подставить палку, чтобы вытащить лодку из песка. Все эти знания у меня как будто были с рождения, но до попадания на этот пляж я точно такими навыками не обладал. И этот транс — у меня такое было в первый раз.

Я тащил свою поклажу по мокрому песку, когда заметил их. Они повылезали из нор в полосе отлива — раки-отшельники размером с хороший кулак. Только вели они себя странно: не разбегались при моём приближении, а наоборот, поворачивались в мою сторону и начинали движение. Клац. Клац. Клац. Десятки клешней смыкались в унисон, создавая жуткий ритм, похожий на барабанную дробь.

Я, если честно, чуть не бросил волокушу. Не от храбрости не бросил, а потому, что это были все мои доски, а другой лодки на этом пляже нет.

— Нет, — сказал я им, и получилось довольно жалко. — Нет, ребята. Это моё.

Один, самый наглый, вцепился в край волокуши и повис на ней, не разжимая клешни. Пришлось бить его палкой на ходу, не останавливая движения. Я ускорился. Они ускорились следом. Отстали они, только когда я уже подходил к лагерю, — видимо, это была граница их территории.

Дойдя до места, я решил, что для досок надо соорудить настил из листьев: мне показалось, что хранить их надо именно так, а не под палящим солнцем. Так что потратил время ещё и на это. Пока собирал листья, надрал веток для костра и пару кокосов, а то пить хотелось уже сильно. Когда солнце почти село, доски были уложены и укрыты листьями всё тех же пальм.

Пришла пора развести костёр. Я разложил трут, взял топор обухом к себе и повёл кремнем по лезвию, и в этот раз всё вышло с третьего раза. Сталь уходила в огонь понемногу, но уходила: проплешина на кромке стала заметно шире, чем вчера. Я подумал, что неплохо бы посчитать, на сколько костров меня хватит, и тут же решил, что считать не буду.

Хотя нет, проверить всё-таки стоило. Отложив недочищенный кокос, я взял в руки камень и сосредоточился. Ощутив привычную слабость, я увидел информационное окно.

Кремень, качество хорошее.

Шанс выбить искру о стальную кромку: 80%.

Расширенная информация: каждое высекание снимает с кромки в среднем 0,3% ресурса инструмента.

Окно погасло, а вместе с ним из моего носа хлынула кровь. Горячая, тёмная, она закапала на песок, смешиваясь с пеплом. Голова закружилась так, что пришлось схватиться за ствол пальмы. Я чувствовал, как чужие знания — химическая формула, температура плавления, кристаллическая решётка — ворочаются в мозгу. Они не принадлежали мне. Они были вложены насильно, и мой разум пытался избавиться от них кровью из носа и мигренью.

Да, это опыт, который мне бы повторять не хотелось. Зато теперь я знал цифру, и цифра мне не понравилась. Ноль целых три десятых процента за высекание, у топора износ семьдесят, а огонь мне нужен каждую ночь, если я не хочу проснуться в компании сколопендр. Выходило, что мой единственный инструмент — это ещё и мой запас спичек, и я каждую ночь сжигаю немного своей будущей работы.

Отложив кремень, я облокотился о ствол пальмы и наконец смог выдохнуть. Посмотрев на свои руки, понял, что они покрыты мозолями, ссадинами и занозами, правый указательный палец раздуло, а левая ладонь под повязкой пульсировала ровно и настырно. Спина при вдохе отзывалась под лопаткой. Я был грязный, обгоревший, злой и очень уставший.

И при этом у меня было пятнадцать досок.

Раньше я не мог забить и гвоздя, а сегодня разобрал на доски лодку. Пятнадцать досок из нескольких тысяч, которые мне нужны, — это, если честно, ничто, и восемьдесят восемь дней от этого короче не стали. Но вчера у меня было ноль. И это, пожалуй, единственная арифметика, которая меня сегодня устраивала.