Всё как всегда - Ломбардо Клэр

– Милый, – заговорила она. – Родной мой.

И это придало ей сил, чтобы с ловкостью кобылы-тяжеловоза дотянуться до заднего сиденья, отстегнуть ремень и пересадить сына к себе на колени. Он с плачем уткнулся ей в грудь, и по ее бирюзовой футболке стало расплываться большое темно-синее пятно. Она гладила мягкие черные волосы своего малыша, совсем еще крошки. И задыхалась от чувства вины, глубинной вины за то, что этот невероятно маленький человечек столь чутко улавливает ее настроение; он понимает не только английский и начатки испанского, но еще и все вершины и равнины переменчивых материнских эмоций; при его рождении она поклялась, что никогда не заставит его тревожиться за нее так, как сама всегда тревожилась за своих родителей, но вот ведь как: у нее не получилось.

– Прости меня, родной, – сказала Джулия, и он крепко обхватил ее ручонками. – О маме не тревожься, – продолжала она, хотя знала, что все не так просто, и смутно подозревала, что уже наделала бед, не справившись с главной своей задачей. – Никогда не волнуйся за маму.

– Можно с тобой? – спросил он, понемногу успокаиваясь и стряхивая слезы с длинных ресниц.

И она рассмеялась, и погладила плоский диск его маленькой, как серебряный доллар, коленки, спрятанной под мягкой тканью крошечных вельветовых брючин.

– Давай сегодня прогуляем, а, лосенок?

Он серьезно кивнул.

– Поехали куда-нибудь вместе, – предложила она, испытав облегчение, поскольку именно так и нужно поступать, несмотря ни на что, правда же? Ставить детей на первое место, а не пускаться во все тяжкие. – Отправимся на поиски приключений.

Они снова ехали вперед, медленно преодолевая «лежачих полицейских» и удаляясь от «Светлых улыбок». Как ей только могло прийти в голову отделаться от своего малыша, который сидел позади нее в своем кресле и размахивал крошечными ручонками в такт музыке? Им обоим нравились альбомы «Summerteeth», «London Calling» [3] и все песни Talking Heads. Им нравились «Debaser», «Beercan» и «Oh! You Pretty Things» [4]. Им нравился весь альбом «Slanted and Enchanted» [5] с чередованием веселья и воплей. А у Бена просто срывало крышу при первых звуках «Blister in the Sun» [6]; он требовал крутить этот трек раз за разом: опять, мама, опять, опять, ха-ха-ха-ха.

Вырулив на шоссе 290, Джулия нажатием кнопки включила диск «Pleased to Meet Me» [7] – еще одно их общее увлечение. При звуках «I Don’t Know» [8] она вновь поймала в зеркале его взгляд – теперь уже взгляд соучастника. Был утренний час пик; они пронеслись по Медицинскому району, нырнули в тоннель Конгресса, немного постояли в пробке на Джексон, а затем двинулись по Лейк-Шор-драйв, мимо легкой озерной дымки. Как ей только могло прийти в голову направиться сюда без него?

«Эй, ребята, вы тут?» – вступила она в нужный момент.

«Не пойму!» – пропел в ответ Бен.

И у нее возникло подспудное ощущение, будто она избавила их обоих от чего-то такого… не вполне ясно, от чего именно. Их глаза опять встретились в зеркале. Она знала, как близка к пропасти, но и помыслить не могла, что всего через час в ботаническом саду появится Хелен Руссо, чтобы вывести ее из этого состояния.

«Есть ли планы на жизнь?»

«Нету!»

3

Под душем, перед началом празднования дня рождения Марка, она наслаждается тишиной. Скоро начнут собираться гости, которые будут из вежливости расхваливать все: крабовые котлетки, тигровые лилии, китчевые, но изящные, в виде пиратских сабель, шпажки для коктейльных оливок, и это само по себе, признаёт она, уже в некотором роде чудо.

В ту пору, считай, никто из их теперешних друзей ее не знал. Они с Марком сделали все возможное, чтобы начать жизнь заново после всего, что было связано с Хелен Руссо, оставив позади как можно больше материальных примет той жизни, которую они построили и которая, собственно, привела ее к Хелен Руссо: они переехали в другой дом, поменяли круг знакомств и детские учреждения. Она далеко не уверена, смогли бы новые знакомые, да и она сама, узнать ее, прежнюю, которая инертна, запугана, страдает бессонницей, семенит вокруг детской площадки, чтобы присматривать за Беном, избегая разговоров с родителями, пьет вино в одиночестве на ступеньках черного хода, дрыхнет в машине на парковке «Здорового питания». А ведь по меркам того времени это были еще цветочки; признать более серьезные проступки тех дней у нее нет сил.

Когда она прекратила общаться с Хелен, ее жизнь радикально изменилась, стала намного бледнее, печальнее, тягостнее. Но если кто-то и повинен в том, что они оказались на грани краха, то отнюдь не Хелен. Хелен лишь запустила некое движение, щелкнула несколькими важными шестеренками, чтобы они закрутились, но ответственность лежала на Джулии, которая неоднократно совершала грубейшие промахи, которая была всем обязана Марку и Бену, хотя делала вид, что это не так.

Ей не дает покоя то обличье, в котором она сегодня предстала перед Хелен: после едва ли не шести десятков лет жизни на этой планете, после относительной респектабельности, после двадцати лет, отпущенных ей на искупление собственных ошибок, она вдруг снова почувствовала себя виноватой.

Марку она ничего не сказала; естественно, она не открылась Марку, хотя сейчас должна признать, что испытывает желание хоть с кем-нибудь поделиться случившимся; примерно такое же ощущение преследовало ее в подростковом возрасте: она влюбилась в одного парнишку и невольно упоминала его имя где надо и где не надо, даже в самых пустых и неподходящих разговорах, просто чтобы лишний раз почувствовать его на языке и напомнить собеседнику, что жизнь этого парня, хотя и в мизерной степени, но соприкасается с ее жизнью. «Ага, Джонатан тоже любит апельсиновый сок». Но поделиться ей не с кем; считай, никого из тех, кто некогда присутствовал в ее жизни, нынче рядом нет.

Она выпускает пар из ванной, надевает черное платье из марлевки, а к нему – бирюзовые бусы, которые Марк привез ей в подарок из командировки в Сан-Франциско. Она сушит волосы и сквозь жужжанье фена слышит узнаваемый тенор Брейди Граймса, отчего тихо чертыхается, потому как у нее в запасе есть законные пять минут, но ей следовало сделать поправку на то, что Брейди и Франсин вечно заявляются раньше времени, беззастенчиво прикрываясь близкой дружбой с Марком и Джулией, а может, внаглую пользуясь своим статусом, который словно бы гласит: «Да пошли вы все – мы так богаты, что не обязаны втискиваться в ваши обывательские рамки».

Когда она судорожно подкрашивает ресницы, за спиной у нее возникает Бен и отражается в зеркале, подобно благожелательному убийце.

– Ой! – восклицает Джулия, оставляя под левым глазом пару тонких черных штрихов. – Тьфу ты. Привет, милый.

Оторвав от рулона клок туалетной бумаги, она приподнимается на цыпочки, чтобы чмокнуть Бена в щеку, потом сминает бумагу в руке и деликатно сплевывает в этот комок. Затем протирает им лицо и обращается к отражению в зеркале:

– Классная рубашка.

Ее дети унаследовали отцовский рост (семейка долговязых; сама-то она статью не вышла и растет только вниз!), а Бен к тому же перенял у Марка небрежное самообладание и стремится хранить достоинство, но у него пока не очень получается: этакий детеныш, еще не твердо стоящий на лапах. Она оборачивается, чтобы поправить ему галстук. Вблизи Бен выглядит изможденным: глаза впалые, легкая обрюзглость, нижняя челюсть еще не приобрела взрослую прямоугольную форму. Он – аспирант второго года обучения по специальности геофизика, работает в должности ассистента, и Джулия иногда пытается представить, как он владеет студенческой аудиторией.