Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Болт в его спине покачивался при каждом вдохе. Крови было много — она уже натекла лужицей под ним, тёмная и густая на грязном полу.

— Хреново выглядишь, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Сам ты хреново выглядишь, — огрызнулся он и попытался сесть. Охнул, скривился, но всё-таки сел, привалившись к стене. — Вот же суки… Засадили прямо в мясо. Даже кольчугу не пробили, обошли сбоку…

Марек уже был рядом с ним. Осмотрел рану, ощупал вокруг болта, и лицо его стало ещё мрачнее.

— Глубоко сидит. Здесь не вытащишь, нужен лекарь.

— Да понял я, понял. — Соловей сплюнул на пол. — Значит, пока похожу с этой хернёй в спине. Не впервой.

— Не дергайся, — Марек ухватился двумя руками за древко и аккуратно обломил оперение.

Снаружи послышались голоса и топот. Арбалетчики спускались с крыш. Поняли, что мы ушли с линии огня, и теперь шли добивать.

Я огляделся.

Мы оказались в какой-то кладовке. Тёмной, вонючей, заваленной хламом так, что едва можно было развернуться. Одна дверь наружу — та, через которую мы ввалились. Одна куда-то вглубь дома. Окон нет. Стены глухие, потолок низкий, и пахло здесь так, будто кто-то много лет назад засолил тут бочку капусты, а потом забыл про неё навсегда.

Отличное место, чтобы сдохнуть. Прямо как по заказу.

— Туда. — Я кивнул на внутреннюю дверь. — Быстро. Пока они не сообразили, куда мы делись.

Марек дёрнул дверь на себя, и та открылась с таким скрипом, что его наверняка услышали на соседней улице. Плевать. Всё равно арбалетчики уже знали, где мы. Главное — не дать им нас догнать.

Мы двинулись вглубь дома, и с каждым шагом становилось понятнее, почему здесь никто не живёт.

Дом был заброшен давно, может лет десять, а может и больше. Половицы прогнили настолько, что под ногами проламывались целые доски, и приходилось смотреть, куда ступаешь, чтобы не провалиться к чёртовой матери. Стены покрывала какая-то чёрная плесень, которая расползалась причудливыми узорами, будто кто-то рисовал тут пальцем в темноте. В одном углу потолок обвалился, и сквозь дыру виднелось небо. В другом громоздилась мебель, сваленная в кучу, покрытая таким слоем пыли, что определить, что это было когда-то, не представлялось возможным.

На полу валялись какие-то тряпки, битая посуда, крысиный помёт. Много крысиного помёта. И кости — мелкие, птичьи или крысиные, обглоданные дочиста. Кто-то тут явно столовался, и я очень надеялся, что этот «кто-то» давно съехал.

— Наверх, — скомандовал Марек, указывая на лестницу в конце коридора. — Там окна на другую улицу. Может, успеем выбраться.

Лестница выглядела так, будто по ней последний раз ходили ещё до моего рождения. Ступеньки просели, перила болтались, а в одном месте не хватало трёх досок подряд, и зияла чёрная дыра, из которой тянуло сыростью и чем-то тухлым.

Я пошёл первым, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести вес. Сизый — за мной, молчаливый и серый, будто вся краска из него вытекла вместе с бравадой. Марек прикрывал сзади. Соловей замыкал, и кровь из его спины капала на ступени, оставляя тёмный след.

— Как ты там? — бросил я через плечо.

— Заебись, — прохрипел он. — Просто праздник какой-то.

Ну, раз огрызается — значит, ещё поживёт.

Второй этаж оказался не лучше первого. Пустая комната, пол покрыт таким слоем грязи, что ноги оставляли чёткие следы. Окно — одно, узкое, с мутными стёклами, половина из которых выбита и заткнута тряпками. Я подошёл и выглянул наружу, стараясь не высовываться слишком сильно.

Улица внизу была пуста. До земли метра три, может чуть больше. Прыгнуть можно, если аккуратно. Даже Соловей с болтом в спине справится, если поможем.

Я уже открыл рот, чтобы скомандовать, и тут увидел движение на крыше дома напротив. Тень метнулась за трубу, блеснул металл.

Арбалетчик. И не один — второй залёг у самого края, даже не прячась. Смотрел прямо на наше окно и ждал.

Твою мать. Лысый перекрыл все выходы. Сзади — те, что гнались за нами по переулку. Спереди — эти, на крышах. Загнали, как волки загоняют оленя: один гонит, остальные ждут на выходе.

— Окно отпадает, — сказал я. — Там тоже ждут.

И в эту секунду внизу хлопнула дверь.

Та самая, через которую мы вошли. Громко, с треском, будто её вышибли ногой.

Голоса. Шаги. Много шагов, торопливых и тяжёлых. И звяканье металла — оружие, доспехи, всё то, что носят люди, пришедшие кого-то убивать.

Мы переглянулись.

— Сколько? — одними губами спросил Соловей.

Марек прислушался, склонив голову набок. Несколько секунд стояла тишина, только шаги внизу, голоса, скрип половиц под чужими ногами.

— Человек двадцать, — сказал он наконец. — Может, больше. И арбалеты у них никуда не делись.

В открытом бою против Марека и Соловья — это даже не бой, это избиение. В открытом сражении два мастера ранга B с боевым опытом в полвека на двоих порвали бы их за минуту. И даже бы не вспотели.

Но здесь не открытый бой. Здесь узкая лестница, один проход, и двадцать ублюдков с арбалетами внизу. Им даже целиться толком не надо — просто стреляй в проём, и рано или поздно попадёшь. А нам, чтобы добраться до них, придётся спускаться по этой гнилой лестнице под градом болтов. Как в тире, только мишенями будем мы.

Соловей и так уже схлопотал один болт. Второй его прикончит.

Отличный расклад, Артём. Просто блестящий.

— Проверьте наверху! — донеслось снизу. — Они где-то здесь! Тут свежая кровь на ступеньках!

Ну конечно. Кровь. Соловей оставлял за собой след, как раненый зверь.

Топот на лестнице. Они поднимались. Быстро, уверенно, не боясь скрипучих ступенек.

Марек встал у двери, меч наготове. Лицо спокойное, будто он не на смерть собирался, а на обычную тренировку. Двадцать лет в гвардии, сотни боёв, тысячи тренировок — всё это превращало человека в машину, которая не паниковала, даже когда паниковать было самое время.

Соловей отступил к стене, левой рукой вытащил клинок. Правая висела плетью — болт задел что-то важное, и рука не слушалась. Но левой он держал меч уверенно, пусть и не так ловко, как привык.

— Хреново, — сказал он почти весело. — Левой я дерусь как корова на льду.

— Тогда постарайся, чтобы они этого не заметили.

— Постараюсь. Если сдохну, то напиши на могиле «Он старался».

Сизый встал у стены, прикрывая фланг. Перья прижаты к телу, когти чуть согнуты, поза низкая, пружинистая. Не паника, а готовность. Я видел такую стойку у уличных бойцов, которые знают, что сейчас будет больно, но всё равно не собираются бежать.

— Если что, — прошептал он, — я хоть одному глотку порву. Клянусь.

— Верю, — сказал я. — Но лучше не надо. У меня на тебя другие планы.

Шаги всё ближе. Скрип половиц, звяканье металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Ещё несколько секунд, и они будут здесь. Ещё несколько секунд, и начнётся драка, из которой мы, скорее всего, не выйдем.

Я сжал рукоять меча и приготовился умереть. Или убить. Желательно второе, но на первое я тоже был готов.

И тут снаружи раздался крик.

Короткий, захлёбывающийся. Оборвался на середине, будто кричавшему перерезали горло. Потом второй крик. Третий. Четвёртый — этот перешёл в визг, высокий и животный, какой бывает у людей, которые видят свою смерть.

Потом началась какофония.

Звон стали, топот, ругань, вопли. Что-то тяжёлое врезалось в стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. Кто-то заорал «Сзади! Сзади, блядь!» — и голос оборвался на полуслове. Грохот падающих тел, один, другой, третий. Хруст костей. Булькающий хрип, от которого у меня свело желудок.

Шаги на лестнице остановились.

— Что за хрень⁈ — рявкнул кто-то снизу. — Да кто ты…

Не договорил. Снаружи раздался такой вой, будто там резали свинью. Потом ещё один. И ещё.

Мы замерли, прислушиваясь. Марек у двери, я у окна, Соловей у стены. Даже Сизый перестал дышать. Снаружи продолжалась бойня — крики, удары, звуки, которым не было названия. Это длилось секунд тридцать, может сорок.