Плод пьяного дерева - Контрерас Ингрид Рохас

Подругам с Холмов я говорила: моя хозяева богаты, каждый день за завтраком они пьют молоко.

В Холмах на завтрак, обед и ужин ели хлеб с газировкой. Хлеб насыщал, и есть его никогда не надоедало, а газировка могла быть разной: пепси, спрайт или апельсиновая фанта. Из-за газировки даже черствый хлеб казался съедобным. Хлеб можно было разломить пополам и окунать в разные газировки; тогда казалось, что это два разных блюда.

Рассказывая о Сантьяго, я иногда посмеивалась про себя. Например, однажды дочка Сантьяго попросила меня научить ее стирать. Мами расхохоталась: богачка хочет научиться стирать, да где это видано! Потом она заставляла меня рассказывать эту историю всем, кто заходил в гости поздороваться. И все смеялись, когда я цитировала Чулу – та сказала, что однажды поедет учиться в университет и там никто не будет ей стирать. «Спроси ее, не хочет ли она научиться пахать поле, – смеялись люди в Холмах. – В университете это тоже за нее никто делать не будет!»

Чула напоминала мне малышку Аврору, хотя Аврора была старше ее на год и, конечно же, у них не было ничего общего. Но у обеих была привычка смотреть в одну точку.

Укради нам что-нибудь, умолял младший брат. Принеси попробовать, что они едят. Но я была гордая и ответила Рамону, маленькому, краснощекому, что если и принесу домой мясо, то только купленное на свои деньги, заработанные тяжелым трудом этими самыми двумя руками. Я пыталась внушить им, что труд – благородное дело; то же внушал мне Папи, который отказывался от всех подачек – государственных, партизанских, – и бывало, мы голодали, потому что те или иные войска забрали наш урожай, а Папи говорил, что лучше спать с чистой совестью, чем быть паразитом в военном государстве, которое ничем от обычного государства не отличается.

«Я спину надорву, но буду вас кормить», – сказала я малышу Рамону; именно это говорил мне Папи, когда я приходила к нему несчастная, в слезах, с голодными спазмами в животе и спрашивала, почему он не взял подачки одной из сторон, ничем не отличавшихся друг от друга в его представлении: обе носили оружие, обе придумывали оправдания насилию.

Но с Папи все было иначе. Я не могла заботиться о семье, как он. Однажды, рано вернувшись с работы, я увидела малыша Рамона с одним из энкапотадос; тот угощал его колбасой. Партизаны жили в горах, но иногда спускались. Прятали лица за банданами – потому их и называли энкапотадос – «люди в капюшонах», но мы все равно узнавали их по голосам и знали, кто они. Партизан дал Рамону палочку с кусочком колбасы, которую перед этим подержал над огнем; я видела восторг на лице малыша. Сладкий запах защекотал ноздри. Я понимала слабость Рамона, но позже попросила больше так не делать. А он сплюнул на землю и сказал, что гордостью сыт не будешь и по моей вине трое его младших братьев похожи на мешки с костями. Если мне так хочется, могу голодать, но главой дома скоро станет он, мужчина, и тогда я больше не смогу командовать.

5

Красная туфелька

По четвергам после школы мы звонили отцу на нефтяное месторождение в Синселехо. Тот говорил с нами по трескучему радиотелефону; голос прерывался и доносился сквозь помехи.

– Как моя люби…ца? – спрашивал он.

– Хорошо, папа.

– А… школе?

– Очень много домашки.

– Много че… – Голос оборвался, в трубке стало глухо, как на незанятой частоте между двумя радиостанциями. – Домашки.

– Много че…

– До-маш-ки, – повторила я, стараясь как можно четче проговаривать гласные и согласные.

Пока папа был в отъезде, нам никогда не удавалось нормально поговорить: радиотелефон съедал половину слов. Он всегда спрашивал про школу, а потом просил передать трубку Кассандре.

– Ага. А где сест… – Помехи никак не давали ему договорить.

– Сейчас позову, – ответила я, но не шевельнулась. – Пап, а ты когда домой приедешь?

Он ненадолго замолчал.

– Скоро.

– Скоро – это когда?

– Очень скоро, Чула, обещ…

– Ладно. Люблю тебя, пап.

– И я те… …лю, – ответил он.

По пятницам мы смотрели телевизор. Я любила пятницы, ведь только в пятницу я могла спокойно понаблюдать за Петроной. В школе был короткий день, домой мы возвращались к полудню и все вместе собирались в маминой спальне. Мы с Кассандрой ложились на живот на кровати, мама забиралась под одеяло и прислонялась спиной к стене. Петрона садилась на пол якобы складывать белье и засовывать носки один в другой, но на самом деле она ничего не делала, а мама не возражала.

Я часто забывала про телевизор и вместо него смотрела на губы Петроны. Губы были розовые и тонкие, сомкнутые в одну линию. Над верхней губой росли едва заметные усики. Глядя на ее губы, я думала, как было бы здорово, если бы они разомкнулись и Петрона начала говорить. Что бы она сказала? Может, рассказала бы истории о своем детстве? А может, у нее разбитое сердце и от горя она потеряла способность говорить? Чем больше я смотрела на Петрону, тем больше убеждалась, что причина ее молчания именно в этом.

Заканчивалась одна программа, потом другая, а я все смотрела на Петрону. И вдруг, совершенно неожиданно, она раскрывала рот, и с губ срывался смех. Я вздрагивала, Кассандра поворачивалась ко мне с недоумением и подозрением в глазах, а Петрона смеялась, заваливаясь вперед.

Мама переключала каналы и все время попадала на новости. В новостях показывали всякие ужасы, нас они пугали. По кусочкам складывалась картина происходящего: резня в деревнях, братские могилы на фермах, мирные переговоры с партизанами. Но я не понимала, кто за что в ответе и что все это значит. Имя, которое произносили чаще всего, вертелось на языке у всех дикторов. Я спросила маму, кто такой Пабло Эскобар, и та ответила:

– Пабло Эскобар? Он один в ответе за все дерьмо, что творится в этой стране.

Кассандра скорчила недовольную гримасу, я вскинула брови и взглянула на Петрону, а Петрона кашлянула.

Чтобы почтить мертвых, о которых говорили в новостях, раньше я проходилась по дому, открывая и закрывая двери шкафов и чуланов, – таков ритуал. Но братских могил, убитых, исчезнувших и похищенных было так много, что через некоторое время я потеряла к этой теме интерес.

От телевизора исходил голубоватый свет, и наши лица тоже были голубыми. Смерть теперь уже казалась обычным делом. Но иногда отдельная яркая деталь заставляла чувства всколыхнуться. Однажды я увидела на поле тела, выложенные в ряд и накрытые белой простыней, но лишь у шестого с краю сквозь простыню просочилась кровь. В другой раз показывали братскую могилу, и камера задержалась на торчавшей из могилы ступне: остальные были в обуви, только у одного ноги были босые.

Я знала, что инвасьон, где жила Петрона, не огорожен забором, на дверях там не висят чугунные замки, а окна не зарешечены. Когда я спросила Петрону, как им в таком случае удается защищаться от опасности, она рассмеялась. Потом, увидев, что я смутилась, пожала плечами. Задумалась и произнесла:

– Нам нечего терять.

Всего шесть слогов.

Я задумалась обо всем, что могла потерять. У меня была Кассандра, папа, мама, мои тети и дяди, бабуля Мария, двоюродные братья и сестры. Мы жили в доме, в школе у меня были друзья, а в шкафу – много красивых туфелек и пластиковых браслетов; еще маленький телевизор, цветные карандаши в коробке и радиоприемник с большими пластиковыми ручками в гостиной.

Здесь, в Боготе, война всегда казалась далекой, как туман, сгущающийся над холмами и лесами в деревнях и джунглях. Она и подкралась незаметно, как туман, и мы ничего не поняли, пока не очутились в самой ее гуще.

Как-то раз в пятницу по телевизору показали знакомую улицу. Мы с Кассандрой выпрямились и схватились за сердце. Дым клубился над автомобилями. Гигантские дыры зияли в стенах зданий, словно их укусила акула. А фонтан, куда мы бросали монетки и загадывали желания, превратился в гору мокрого щебня. Желания тысячи людей потоками воды разлились по улице.