Поцелуй-трава и бедовая голова - Лакота Наталья

Впрочем, сразу было понятно, почему разделся – мною вышитая рубашка висела, распяленная на стенные гвоздики, обтекая с рукавов.

- Х-хозяйничаешь? – спросила я, поставив корзину и обмахиваясь ладонью, словно уморилась от того, что тяжело несла.

Что-то и вправду я одичала и от людей отвыкла, если меня от дебелого парня в жар бросает.

- Да-да, он тут как хозяин уже ходит, - зло забормотал кот. – Упустила ты, Ягуша! Он совсем страх потерял! Надо было сразу гнать…

- Брысь под лавку, - шикнула я на него, а потом прокашлялась и спросила у княжича: - Почто скотинку мою шерстяную обижаешь? Кота трогать не смей, он мне друг и брат, в обиду его не дам.

- А я и не трогал, - тут же отозвался Драгомир и посмотрел на Одихунтьевича так, что тот шлёпнулся на пузо и быстро-быстро перебирая лапами забрался под дальнюю лавку. – Это он у тебя на людей кидается, морда шерстяная.

- Прямо спелись! – мурявкнул кот.

Княжич тем временем повернулся спиной, показывая шесть глубоких царапин между лопатками.

- Та-а-ак, - сказала я голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

- Поклёп! – сразу отозвался Одихунтьевич. – Он об тын чесался, а на меня спирает!

- Вобщем, слушайте оба, - сказала я, и в избушке стало тихо – даже сова под потолком ожила и вытянула шею, приоткрыв клюв и лупая подслеповатыми глазами. – Кота не трогать, - сказала я, обращаясь к Драгомиру, - хоть шерстинка с него упадёт – коня не увидишь, как своей спины. Смуту не затевать, иначе буду бить по наглой усатой морде, - у княжича усов не было и в помине, поэтому ясно, что последнее относилось к Одихунтьевичу.

Он протестующее заворчал, но из-под лавки благоразумно не вылез.

- Сейчас кобыл подою, - сказала я, уже ни к кому лично не обращаясь, - и есть сядем.

Вечер был мягкий и медовый, как бывает в начале лета. Солнце уходило в золотисто-оранжевые облака, и из леса уже тянуло свежестью. Я раскрыла ворота и встала, уперев кулаки в бёдра. Отсюда мне была видна серебристая излучина реки, по которой уже пластался туман. Потом из тумана медленно и горделиво, словно лебеди, выплыли мои лошадки. Уставшие и нагулявшиеся за день, они уже не смотрели на шёлковую траву и не тянули морды к воде. Они шли домой, и я ждала их – моих красавиц. И вожака-красавца, Сивку-буланку, конечно же.

Он появился последним, оглядываясь по сторонам – не отстал ли кто? не потерялся ли? нет ли опасности?

Но всё было спокойно, и табун начал перебираться через реку. Здесь было мелко – кони даже брюхо не замочили. Туман всё наползал – седой, текучий, тяжёлый, словно гривы моих лошадей.

- Домой, домой, лапушки мои, - позвала я, когда лошади выбрались на берег и пошли к дому.

Каждую из кобыл я гладила по холке, по крутым бокам, и умные животные тыкались мне в лицо атласными мордами, ласково фыркая, кося добрыми, лукавыми глазами. От лошадей пахло солнцем, травами, молоком и ещё чем-то тёплым, приятным, как будто сама мать сыра-земля поцеловала каждую в лоб.

- Погуляли, матушки, теперь и отдохнуть пора, - я заводила их в стойло, подсыпала каждой ячменя, а Сивке-буланке сунула в зубы заготовленную морковку.

Вымыв руки у колодца, я взяла два подойника, взяла ведро с водой и мягкую тряпочку, чтобы мыть кобылам вымя, и отправилась на вечернюю дойку.

Молока кобылки давали не слишком много – с каждой по полторы-две большие кружки, остальное жеребята высасывали за день. Но нам с Одихунтьевичем хватало. И попить, и творог сделать, и даже сыр сварить. Конечно, теперь нас трое…

Пока я доила, на крыльцо вышел Драгомир.

Сел, вытянув длинные ноги, и поглядывал под навес, где я переходила от одной кобылы к другой, ставя на колено ведро с молоком, когда доила. Так молоко попадало точно куда полагается, а не разбрызгивалось по сторонам. Да и тянуть за вымя было удобнее, чем сидеть на скамеечке и задирать руки и голову.

Когда все лошадки были подоены, я понесла молоко в избушку – процеживать.

- А ты ничего так, бабка, - сказал мне Драгомир, передвинувшись по крыльцу, чтобы я могла пройти, - шустрая. Хорошо справляешься.

- Так а что поделать? Помощника-то нет, поневоле справишься, - ответила я, заходя в избушку, и стараясь не коситься на его саженные плечи и голую грудь, на которой вполне можно было спать улечься, как на печи.

Кот прошмыгнул следом за мной. Судя по всему, оставаться наедине с гостем он не желал ни в доме, ни во дворе.

Я сразу налила Одихунтьевичу тёплого жирного молока в чистую плошечку, и он блаженно припал к ней, пачкая усы и довольно урча.

Молоко я процедила и разлила по кринкам. Одну на сегодня, другие на завтра – чтобы подкисли для творога и сыра. Выглянула из дверей – звать гостя к столу, и замерла на пороге.

Пока я возилась в избушке, Драгомир без дела не прохлаждался. Взял скребок и крючок и начал чистить лошадей. Проверял им копыта – не застрял ли камешек, выглаживал шкуру – шерстинка к шерстинке. И всё так ладно, с умением, без суеты. Я опомнилась и побежала помогать, схватив гребень. Вслед мне полетело мяуканье, но я даже слушать не стала.

Пока княжич орудовал скребком, я начала вычёсывать лошадям гривы и хвосты, а потом приплетала их в косы, чтобы меньше путались.

Мы работали дружно, рядом, но ни словом не обменялись. По-моему, княжич старался меня не замечать. Зато я то и дело поглядывала на него. Любовалась, что уж скрывать.

- Работать умеешь, - похвалила я Драгомира, когда молчание явно затянулось. – Ты вот мне про побоище рассказал… А отколь узнал, что это княжна из Житеца всех порешила?

- Люди видели, - ответил он ровно, продолжая орудовать скребком. – Ведьма она. Обернулась волчицей и всех погрызла.

- Как же она в город пробралась?

Драгомир на мгновение замер, подумал, а потом сказал:

- Спесь наша виновата. Когда пришла грамота от княжны, что хочет она замириться и приглашает на пир, наши деды сказали – что это мы к ней поедем? Она – баба, и одна, а мы – мужчины, и нас много. Хочет мириться, пусть к нам едет. Она и приехала. С малой свитой, с подарками, а ночью, когда никто не ждал, обернулась сама волчицей и слуг своих в волков превратила.

- Но сам ты этого не видел, - продолжала я осторожно. – Ты ведь сказал, что далеко был?

- Далеко, - коротко ответил он.

- Путешествовал?

- Нет.

- Болел?

- Нет.

Я замолчала – нет так нет. Не хочешь говорить – в душу лезть нечего. Но про княжну из Житеца надо было разузнать побольше.

- А вдруг тот человек соврал? – предположила я. – Что это Злата-Златогорка всех?.. – я не смогла выговорить страшное слово.

И вспомнилось, как я грозилась славниковичам, погнавшим меня от города, когда я просила защиты. «Чтобы вас волки погрызли!», - так я им сказала. Но кто же знал-то, что в сердцах брошенные слова сбудутся. Не хотела я для них такой судьбы, хоть и была на них зла.

- Перед смертью не врут, - произнёс Драгомир, и его спокойный голос меня не обманул. – Я тогда только отца живым нашёл. Да и то – при смерти был. У меня на руках умер. Успел только сказать. Что произошло. А славниковичи не врут, - добавил он. - Это эти… птичьи дети врать горазды. Гнездовичи. Сначала Безбраима оболгали, что он, дескать, к княгине бегал. Безбраим не такой был. Никогда бы чужую жену не завалил, - и переменил разговор: - А ты давно здесь живёшь, бабка?

- Сколько себя помню, столько и живу, - ответила я, сама размышляя о событиях, что случились после моего бегства из Житеца.

Княжич чуть повернул голову, окинул меня быстрым взглядом, и проворчал:

- Давно, значит.

Ещё сколько-то мы молча занимались лошадьми, но тут уже Драгомир не утерпел:

- А почему? Почему ты от мира ушла?

- Потому что тайные знания – они только вдали от людской суеты добываются, - повторила я ему слова Коша Невмертича.

Княжич фыркнул и насмешливо спросил:

- Ну и что? Добыла?

- А то не видишь, - я подбоченилась. – Не зря же ты черепушечкам моим рты затыкал!